Россия и раса.

Нетрудно заметить, что Российская империя не была типичной метрополией в западном смысле. Она не имела обширных заморских владений, отделённых от неё естественными водными преградами. Даже Аляску властям пришлось продать из-за справедливого опасения, что её попросту отберут силой. Россия - это континентальная империя, бескрайняя суша, где очень трудно провести чёткую границу между своими и чужими. Этому мешало не только отсутствие естественных географических препятствий, но и столетия совместного проживания русских и иных этносов.

Контакты были разные. Например, лингвистические – достаточно посмотреть на огромное количество тюркских слов в нашем языке, вроде «собаки», «кистеня» и «таракана». Этнические – смотрим реконструкцию антропологом Герасимовым черепа Андрея Боголюбского или же на фенотип Уральских или Донских казаков. Или воинские – русские князья во многом переняли тактику монгольских войск.

Это может нравится, а может не нравится (нам – не нравится), но то, что русским веками приходилось соседствовать контакты с народами, обладающими иными расовыми данными, факт. Европейцам, окруженным другими европейцами, было легче. К счастью, как отмечают современные исследователи, русские до сих пор остались достаточно гомогенным народом, но имеющим подвижную этническую периферию (те же сахаляры). Отсюда у имперского бюрократического аппарата со временем возник закономерный вопрос, а как именно ему отличить своих от чужих?

Креол Щапов, бывший профессором Казанского университета и наполовину бурятом – свой или чужой? Население Якутска, часто говорившее на якутском языке и имевшее смешанные антропологические черты – это свои или чужие? Многочисленные раскольники, имеющие истинно-русский фенотип, но не считающие себя поданными Империи – это свои или чужие?

Соответственно, расовый признак для отделения «своих» и «чужих», как в морских империях, не мог быть надёжным в российских условиях. Апелляция к племени (аналог появившемуся позже термину «раса») происходила при контактах с совсем уж отдалёнными народами, вроде чукчей или камчадалов. И это было скорее естественное этническое чувство простых людей, первопроходцев и колонистов, тогда как более сложные государственные структуры должны были выработать какой-то другой работающий и беспристрастный механизм. Таким маркёром в отношениях власти и подданных в России стала не столько расовая принадлежность, а сословие и лояльность трону. Именно поэтому мы не найдём во всероссийской переписи 1897 года вопроса о национальности, зато увидим там вопросы о сословном положении и вероисповедании.

Также в российской традиции этничность оказалась привязана вовсе не к категории расы, а к народности. Её природа понималась как слагаемое из некой природной, кровной, неизменной субстанции и культурного слоя. То есть по определению это была не только биология, но и культура. Всё это вполне соответствовало романтическому национализму, адептом которого был знаменитый министр просвещения, граф Уваров, автор формулы: «Самодержавие, православие, народность».

Но с ходом урбанизации, технического прогресса, когда менялся не просто ландшафт, а ломался весь привычный традиционный уклад, в общеевропейском культурном пространстве, куда, безусловно, входила и Россия, стало возникать всё больше попыток перехода от нации, цивилизационного конструкта, к более надёжным и прочным построениям.

Соответственно, расе.

В российском текстовом поле это понятие впервые зафиксировано в 1864 г. в «Настольном словаре справок по всем отраслям знания», где раса определялась вполне канонически, как синоним слова племя. Стоит заметить, что год выхода первого тома главного «расового манифеста», книги Гобино «Опыт о неравенстве человеческих рас» - 1853. Позже мы найдём слово «раса» и в знаменитом Брокгаузе. С конца 60-хх гг. в лице нарождающейся российской физической антропологии началась активная разработка расового дискурса.

Раса – это обязательная категория модернизируемого мира. Когда в движение приходят колоссальные имперские механизмы и национальные государства, которые с помощью технического прогресса начинают быстро познавать мир и, главное, классифицировать его, им просто необходим ясный научный инструментарий. Потому расовое, гендерное, социальное неравенство на рубеже XIX-XX веков воспринимается как нечто само собой разумеющееся, естественное, природное. Эти понятия также начинают естественно отмирать за ненадобностью, когда после ВМВ закончился основной передел мира.

А пока при Империи российская физическая антропология разделилась на два магистральных направления: либеральное и националистическое. И вот что удивительно, даже радикальный националистический дискурс, ратующий за сохранение европеоидной расы, отмечал, что в России русские, как народ арийского корня, находится в крайне униженном состоянии. Слово Михаилу Меньшикову:

«Только глубоким упадком чувства народности на верхах власти можно объяснить наше не существующее нигде в свете и нигде не бывалое уравнение инородцев с коренными жителями. Если в Германии, например, ничтожная горсть инородцев имеет все гражданские права, то мыслимо ли допустить, чтобы у немцев 3/4 должностей в военном управлении, например, были заняты поляками? Или чтобы почти сплошь все дипломатическое ведомство было предоставлено французам? Или чтобы самые важные стратегически железные дороги, контроль, финансы были захвачены датчанами? Или не смешно ли представить, чтобы Англия объявила английскими лордами бесчисленных индийских раджей или князьков своих черных, желтых, оливковых и красных подданных? А мы ведь именно это сделали с татарскими, армянскими, грузинскими и прочими будто бы князьями, приравняв их к потомству наших древних царей, к потомству Владимира Святого!».

Даже ультранационалист Меньшиков признаёт, что вместо категории расы Российская империя репрезентировала власть в иных формах. Сама потребность в расовом разделении нужна для того, чтобы определив Другого, начать экономически и символически его эксплуатировать. Но как это сделать в многонациональной стране? Российская империя кроме избирательных дискриминационных мер против, например, евреев или украинцев, провела ещё одну важнейшую, нами уже упомянутую границу.

Границу внутри русского народа.

Другим для имперской России стали не только поляки, не знавшие крепостного права, не евреи, освобождённые от воинской повинности, но и собственный русский крестьянин. Зачастую дворянин не имел ничего общего с рядовым русским, кроме, пожалуй, антропологического облика. Понятие расы в нашей истории имело больше социальных, чем биологических корней. Раса пахарей, плотников, воинов и заводчан против расы господ, животов и сигар. Вся наша великая литература, острие общественной жизни, просто пестрит примерами и размышлениями на тему разности верхов и ниpов. В 1826-ом г. Александр Грибоедов, посетив русский народный праздник, писал:

«Прислонясь к дереву, я с голосистых певцов невольно свел глаза на самих слушателей-наблюдателей, тот поврежденный класс полу-европейцев, к которому и я принадлежу. Им казалось дико всё, что слышали, что видели: их сердцам эти звуки невнятны, эти наряды для них странны. Каким черным волшебством сделались мы чужие между своими! Финны и тунгусы скорее приемлются в наше собратство, становятся выше нас, делаются нам образцами, а народ единокровный, наш народ разрознен с нами, и навеки! Если бы каким-нибудь случаем сюда занесен был иностранец, который бы не знал русской истории за целое столетие, он конечно бы заключил из резкой противоположности нравов, что у нас господа и крестьяне происходят от двух различных племен, которые не успели еще перемешаться обычаями и нравами».

Можно возразить, что та же стратификация существовала и в Европе, например между провансальским крестьянином, говорившим на каком-то странном языке, и парижским аристократом. Да, это так. Но именно в России эта пропасть была самой глубокой из всей семьи европейских народов. Её не только не успели вовремя преодолеть, но – старались не замечать. Империя наоборот переводила этнические категории в сословные, чтобы можно было управлять целыми народами юридическими средствами. Достаточно вспомнить, как инородческую элиту инкорпорировали в русское дворянство или за целыми народами, вроде евреев, закрепляли определенные права и обязанности, а те же мелкие этнические группы объединяли в классы «горцев», «кочевников», «северных народов». Российская империя, разумеется, не была национальным государством, а являлась феодально-сословной бюрократией, где модерновое понятие раса приобрело социальное измерение и применялось к тому же русскому народу.

Почему?

Об этом мы поговорим в следующей из серии статей, посвященной национализму и русскому народу в Романовской империи.

#ПК_статья