Понятие кризиса сегодня упоминается настолько часто, что давно изменило своё значение. Кризис понимают, как нечто затяжное, плохое, негативное, как упадок и болезнь, из-за которой кашляет экономика. Тогда как кризис с греческого – это не обязательно что-то плохое, даже не сам процесс увядания, а рассекающая привычный ход вещей молния, перелом, поворотный момент, когда прежняя деятельность уже не может привести к заданному результату.

В медицине всё ещё проще. Там кризисом называется момент, после которого пациент либо умирает, либо выздоравливает. Существует ещё судебное, но опять же греческое понимание кризиса, как вынесения судебного решения, подводящего итог всего дела. Отсюда первое замечание – этимологически «кризис» это не что-то длительное, а как раз конец длительного, тот момент, когда происходят необратимые изменения, после которого тело – общественное или личное – навсегда обращается. Кризис можно пережить, но это переживание сродни переживанию покушения – одномоментное счастливое избавление от смерти.

Это сразу же рождает противоречие. В повседневном, да и научном обиходе мы сталкиваемся с кризисом, как с длящимся, многоуровневым процессом, имеющим свои фазы и стадии. Мы слышим об этом с политических трибун и читаем у Рене Генона или Питирима Сорокина. История переживает кризис, наука переживает кризис, Россия переживает кризис, средний класс и средний возраст переживают кризис, мир переживает кризис, философия переживает кризис – это настолько распространённые утверждения, что нет необходимости иллюстрировать их конкретными примерами. Но нет ли в этом противоречия? Как можно год за годом переживать кризис, если изначально кризис это как раз резкий перелом?

Констатация кризиса стала определяющей в гуманитарном знании, неким порожком, откуда оглашается то, чему кризис приписан – искусству или политике. Чтобы иметь сегодня право на знание о ходе вещей и порядке событий, для начала нужно констатировать то, что они пребывают в глубоком кризисе. Современная историография со словом «кризис» и его производными насчитывает сотни позиций. Якобы с осознания кризиса начинается понимание, привязанное к нашему времени: считается, что кризис стал не только локальным, он длится не только в Евросоюзе и кино, но вообще в мире. Не зря сочетание «мировой кризис» оказалось одним из самых узнаваемых и популярных на планете.

Но раз кризис стал чем-то имманентно свойственным истории (он ведь мировой, он ведь касается идентичностей и экономики), то уже сам кризис становится историей, тем, что проживает нас и тем, что проживаем мы. Ведь историю принято воспринимать, как вневременные изменения в процессе человеческой деятельности, а раз мы живём в кризисное, т.е. изменяющееся время, значит это и есть подлинная история – тревожная и неоднозначная. Так кризис из одномоментного становится длительным, он захватывает историю и мы начинаем думать, что всевозможные катаклизмы, войны и прочие кризисные явления только лишь и являются настоящей историей.

Знаковой для темы кризиса стала вторая половина XIX века – первая половина века ХХ. Можно насчитать десятки классических работ, где обосновывалось наличие какого-либо кризиса, как у Зиммеля и Шпенглера, Гуссерля и Соловьёва, Бердяева и Ортеги-и-Гассета. В случае «правых» мыслителей понимание кризиса с началом ХХ века становится чем-то само собой разумеющимся. Как писал Дриё ла Рошель: «В глубине сердца, в глубине души я глубоко удовлетворён тем, что происходит. Я всегда верил в худшее, в абсолютный упадок Европы и мира. Инстинктивно я всегда был на стороне Апокалипсиса. Мой инстинкт всегда соответствовал моему видению мира: нации умирают как индивиды, а цивилизации становятся мертвыми звездами». Кризис – это то, что обязательно должно было произойти, неизбежное алхимическое превращение на пути от золотого века к веку пластиковому. Мир тотально повреждён, он неисправен и идёт к своему концу. Исправить его может лишь резкое волевое вмешательство – Бога или человека нового или извечного типа. Через Достоевского и Леонтьева мы подходим к тому, что предполагает понятие кризиса – его решение.

Возьмём древнегреческое слово «krinô», которое в непосредственном переводе означает судьбоносный выбор, решение, суждение. Термин использовался в политической, военной, правовой и даже религиозной сферах, но по итогу закрепился в медицине. Дальнейшая судьба «кризиса» запутанная и по сути его перипетии исследовал лишь один человек – великий немецкий историк Райнхарт Козеллек. Все размышления о природе кризиса так или иначе восходят к его диссертации и девятитомной работе «Основные понятия исторической науки». Скрупулёзный немец показал, как в XVII-XVIII веках кризис из момента превращается в процесс и становится одним из главных описательных исторических терминов. Отныне кризис антиномичен – это одновременно процесс и его решение.

Если понимать мир глубоко повреждённым, как его понимают те же религиозные разномысленники, оба фланга политического спектра, традиционалисты или радикалы, то кризис, как о том и писал Козеллек, становится для них главным и желанным понятием. К примеру, бессмысленно и бесполезно быть христианином и не осознавать при этом кризисность земной жизни – этот вариант не предполагал бы второе пришествие Христа, который молча поправит всё. Ровно как странно придерживаться левых взглядов и при этом не разделять убеждение, что капиталистический способ хозяйствования приводит к кризисам. Ощущение непрекращающегося кризиса, требующего немедленного решения, является сущностной чертой любых радикальных взглядов. Отсюда вопрос – можем ли мы сегодня ожидать революционных потрясений, если наше время воспринимается как полностью кризисное?

Сам Козеллек доказывал, что революции Нового времени прежде всего связаны с иным восприятием темпоральности. Религиозные войны в Европе смогло прекратить только государство абсолютистского типа, которое провело границу между моралью и политикой, разделив их. Образовалась публичная сфера, которую со временем заняла буржуазия и которая, опять же, со временем абсолютистские государства уничтожила. Критика, которую буржуазия высказывала с помощью великих (и не очень) просветителей, была чем-то невероятным: государство критиковала не корпорация, не церковь, не часть аристократии, а самые разные люди, входящие в публичное пространство, которого до Нового времени в Европе не существовало. Так критика порождала кризис, а кризис порождал определённые от него ожидания.

Козеллек назвал это понятие «горизонтом ожидания», т.е. связкой времён, когда субъект прошлого начинает ощущать присутствие образа будущего. Люди, критикуя действительность и переживая кризис, ждут, что когда-нибудь он, в том числе благодаря их критике, разрешится и всё наладится настолько, что совсем не надо будет умирать. Но горизонт ожидания никогда до конца не приоткрывается и может в принципе не приоткрыться. Горизонт ожиданий всегда связан с такими вещами, как предсказания, пророчества, предвидения, прогнозы, гадания и ожидания, т.е. он может вообще не оправдаться. Очень хорош популярный пример с горизонтом ожиданий у верующего и атеиста. У верующего это что-то невероятное – постоянное ощущение тотального конца Вселенной и её нового всезажжения под новыми звёздами. У атеиста, чтобы он не говорил про то, что распадётся на нейроны и станет звездой, такого ощущения, как постоянной сопутствующей мысли просто нет – его горизонт событий ограничен настоящим и ближайшим, очень предсказуемым будущим.

Проблема секулярного времени в том, что горизонту ожиданий в нём просто не осталось места. «Мы боимся завтрашнего дня» – лейтмотив новостей, где пользователи рассказывают, что не знают, чего ожидать от будущего: увольнения или теракта. Настоящий момент для самых развитых стран стал настолько могущественным и желанным, что c ним страшно расставаться. Он сам определяет будущее и прошлое. Ну, право, зачем о чём-то грезить в грядущем, если уже всё и так есть? Ну станут ракеты более ракетистыми, а машины более машинистыми, вот и всё. Это хорошо видно на примере современной западной фантастики. Даже если там идёт речь о будущем, как у того же Питера Ф. Гамильтона, где повсюду мультиличности и квантовые разумы, но при этом всемогущие и бессмертные существа XXVI-го века всё равно лезут биометрическими щупальцами в трусы молоденьких баб. То есть никакого горизонта событий попросту нет. Всё, как в настоящем – антураж только немного поменялся. Горизонт событий смещается из будущего в сегодняшний день, что ведёт к схлопыванию. Ибо горизонт событий наиболее велик там, где ему предшествует малоопытность, а наиболее ограничен и скуден там, где за ним находится долгая счастливая жизнь. Просто сравните горизонт ожиданий революционного юноши и взрослого бюрократа. Юноша, не обременённый опытом, представляет перед собой неограниченные горизонты. А что ждёт опытного старика-бюрократа, горизонт событий которого так понятен и близок?

Угасание.

Оно и ощущается, как кризис.

Иными словами, не нужно называть кризисом ситуацию, когда горизонт событий схлопнулся, мигрировав из будущего в сегодняшний день. Не нужно называть кризисом многоопытность современной мир-системы, которая слишком давно не стояла на грани коллапса и потому вплотную подошла если не к своему концу, то хотя бы к его сладострастному воображению. И тем более не нужно ожидать революционных событий. Для этого, как в великом переломе Нового времени, нужна не только критика и публичная сфера, а отодвинутый от настоящего горизонт событий. Короче говоря, нужно пространство для мечты. Потому что там, где пользователи метрополии и полупериферии боятся завтрашнего дня, пусть даже боятся они под разными предлогами (западное «Мы теряем заработанное и добытое» и советское «Лишь бы не было войны») ничего революционного возникнуть не может. Для этого необходима смелость воображения и поступка.

К сожалению, кризис не может произойти в условиях, когда для него нет горизонта – того, как будет выглядеть решение и его последствия. Как писал философ Фредрик Джеймисон: «Нам легче представить конец света, чем конец капитализма». Расцвет жанра постапокалипсиса лишнее тому подтверждение. Пользователям гораздо проще представить пустыню, выжженную радиоактивным солнцем, нежели новые плоды, которые могут вырасти под жаркими лучами. Гибель от глобального потепления, от инопланетян, от исламистов, от перенаселения, от вирусов и зомби, да вообще гибель от всего, не оставляет надежды на преображение, основывающегося на собственных силах.

При всей привлекательности такого сценария, это лишь нежелание справиться с существующим вызовом, ложное желание начать всё заново, чтобы снова прийти к тому же. А необходимо расширять горизонты. Иначе получится, как сейчас – десятилетиями ведутся разговоры о том, что мир вступил в жесточайший кризис, но вот каких-то новых горизонтов особо не просматривается, а то, что просматривается вызывает у пользователей ужас. Но тут следует определиться: мысля мир испорченным, логично желать его исправления. Иначе нелепо выглядит. Это как если бы большевики боялись свергать царя и церковь.

Поэтому стоит мечтать, делать, говорить и даже «страдать» по 282-ой статье. Нужно всеми силами расширять горизонт ожиданий, потому что чем он шире, тем больше шансов создать кризисную ситуацию и решить её. По этой логике, которая проистекает из уверенности, что мир полностью повреждён, нужно, к примеру, приветствовать мигрантский кризис, войну в Сирии, всевозможные городские племена, ОПГ, варваризации и секты, эсхатологию и вообще всякое событие, которое может стать кризисом, т.е. такое событие, которое может вызвать или стать решением, имеющим могущество что-то кардинально изменить. Пусть тот же финансовый пузырь, который с 2008 года залили деньгами и который снова растёт на американском фондовом рынке, достигнет таких размеров, что когда он лопнет от случайной булавки, то забрызгает вообще всех. Чтобы до околоземной орбиты долетело.

Здесь антиномичность доходит до предела – чтобы расправиться с кризисом (который как процесс) нужен кризис (который как решение).

Кризиса не стоит бояться. Кризис – это не нечто негативное, а как раз выход из негативного, который может привести как к концу, т.е. смерти, небытию, так и к новой реальности. Бесконечным оптимизмом светятся многочисленные новости о том, что мировая экономика, идея или какое-то государство переживает кризис – это значило бы, что пришёл момент судьбоносного выбора, который наконец-то отделит зёрна от плевел. Но, увы, это было бы слишком хорошо, поэтому кризис понимается как то, что следует преодолеть, а не то, чему следует довериться.

Тогда как кризис это то, на что мы должны решиться.

#ПК_статья #ПК_теория