Впервые я задумался о разнице между мещанином и буржуа, когда в «Коммунистическом манифесте» прочитал: «Буржуазия повсюду, где она достигла господства, разрушила все феодальные, патриархальные, идиллические отношения, безжалостно разорвала она пестрые феодальные путы… В ледяной воде эгоистического расчета потопила она священный трепет религиозного экстаза, рыцарского энтузиазма, мещанской сентиментальности».

До этого мещанство и буржуазность прочно соседствовали друг с другом, а тут оказались разными понятиями, которые разделили ещё в таком необычном тексте такие необычные авторы. Разница нарастала, когда в глаза бросилось оригинальное название комедии Мольера и Люлли «Le Bourgeois gentilhomme», которое у нас перевели как «Мещанин во дворянстве». Но ведь господин Журден как раз буржуа. Он комично подражает дворянству, учится фехтовальным манерам и даже имеет двух лакеев. Много ли мещан имеют слуг и принимают в своём доме аристократию? Вопрос риторический. Господин Журден, как и его отец, остался всего лишь богатым торговцем тканями, т.е. буржуа.

Путаница возникла не на пустом месте. Русское слово «мещанин» семантически слишком богато. Это и заземлённый, обыкновенный человек, и просто горожанин, и городской обыватель, некий дореволюционный «средний класс», и пустой, бескультурный невежда, и шкурник, вечно ищущий личной выгоды, и тот, кем владеют вещи, и житель еврейского местечка, и пугливый семьянин, не интересующийся ничем кроме работы, и ограниченное, неодухотворенное существо, и служащий, создавший дома уют с кружевными занавесочками, и филистер, и тихий житель, и сословие, и класс, и даже буржуа, и просто житель посада, и тот, кто сидит на сундуках c богатствами, и тот, кто несёт тяжёлые повинности.

Слово «мещанин» пришло в Россию в XIV веке с запада, из Польши, но тамошнее слово «mieszczaństwo» означает в том числе и буржуазию, бюргерство. А в русских реалиях купечество, наиболее близкая к западной буржуазии группа, к мещанам не относилась. Купечество как бы следующая ступень после мещанства, но это не одно и тоже, чего не заметили при лингвистическом переносе. Буржуазия включилась в понятие мещанства, что справедливо для «западного» языкового пространства, но не для русского, где мещанство в сословном смысле было низшей ремесленной, торговой, домовладельческой городской группой. Поэтому и в словаре Даля мы увидим следующее синонимичное определение буржуазии: «мещане, мещанство, горожане, среднее сословие, граждане, обыватели, торговый и ремесленный люд».

Но ведь мещанин в русском понимании это не совсем буржуа. Это близко, но не одно и тоже. В лучшем случае это мелкий буржуа. Но может ли кто-нибудь представить такое выражение: «Буржуа Пушкин»? Нет, не звучит. А ведь сам поэт называл себя вот как:

«Смеясь жестоко над собратом,
Писаки русские толпой
Меня зовут аристократом.
Смотри, пожалуй, вздор какой!
Не офицер я, не асессор,
Я по кресту не дворянин,
Не академик, не профессор;
Я просто русский мещанин».

Уже позже русская литература стала антимещанской, и стала она такой благодаря Герцену, который мещанство презирал и обличал: «Переднюю часть европейского камелеопардала составляет мещанство, – об этом можно было бы спорить, если б дело не было так очевидно; но, однажды согласившись в этом, нельзя не видеть всех последствий такого господства лавки и промышленности. Ясно, что кормчий этого мира будет купец и что он поставит на всех его проявлениях свою торговую марку. Мещанство – идеал, к которому стремится, подымается Европа со всех точек дна. Мещанство – окончательная форма западной цивилизации, её совершенство». Произошёл забавный реверс: мещанство, пришедшее в Россию извне, c Запада, стало тем словесным инструментом, которым Герцен этот Запад раскритиковал. Благодаря Герцену мещанство перестало обладать только лишь сословными характеристиками, а стало морально-психологическим термином, который говорил не только о собственности, а о духе, культуре, сердечных устремлениях. Поэтому Герцен считал буржуа имущими мещанами, а пролетариат мещанами неимущими. На этом основании, кстати, Герцен ещё в середине XIX столетия угадал, что революционный рабочий класс по итогу удовлетворится медицинским обслуживанием и прибавкой к жалованию.

Дальше прокладывать пути мещанства не требуется, да и не об этом речь. Подмена выявлена и она очевидна – польское «mieszczaństwo» означало в том числе «буржуазию», но русская буржуазия, купечество, по сословным признакам стояла в стороне от мещанства, но всё равно оказалась включено в него, отчего мещанство и буржуазия в обиходе стали синонимами. Между ними действительно есть немало общего, хотя бы владение собственностью (пусть и мелкой, редко позволяющей жить с неё), но есть и важные различия. Чтобы выявить их, вспомним то, с чего всё началось.

Что имелось ввиду под «сентиментальным мещанством» в «Коммунистическом манифесте»? Ведь сентиментальность – это излишняя чувственность, слезливость, восторженность, и, раз мы говорим о мещанстве, то, видимо, речь о cентиментальной восторженности по поводу вещей. Но что это такое? Какой здесь можно привести пример?

Вспоминается, как родители в начале нулевых купили большой холодильник «Stinol». Холодильник все очень ждали – мать, потому что хотела хранить в нём заготовки и замороженные продукты; отец, потому что наконец-то мог позволить купить в семью дорогую вещь; бабушка, потому что она никогда не видела таких устройств; а я ждал холодильника, потому что мне была обещана гигантская коробка. Помню, как папа очень огорчил меня, сказав, что холодильник может быть вообще без коробки, потому что иногда технику заколачивают в доски и фанеру, чтобы не повредить при доставке. А я очень хотел форт-коробку и переживал, что мне может не хватить картонного счастья. Опасения были ложными – холодильник привезли в коробке. Он был добрым и могучим, а коробка досталась мне и я играл в ней с котом. Ему тоже очень нравилась коробка и всем было хорошо.

Теперь я понимаю, что именно такую ситуацию можно назвать сентиментальным мещанством. Поздние советские люди были закоренелыми мещанами, которые вещали ковры на стены и вели к водопою фарфоровых слоников. Но это было мещанство вечного недостатка, мещанство, которому не хватало зажиточности, самих вещей. И когда бывшие советские люди получили возможность купить более-менее качественные вещи, а получили они её лет через десять после крушения Союза, это вызвало в них удивительные чувства. Люди вдруг стали обладать тем, о чём так долго мечтали. Они прожили всю сознательную жизнь в скромной бедности, не имея возможности обменять сбережения с книжки на что-то вещественное, а потом, когда вещественное вдруг появилось рядом, всего лишь за витриной, уже не было денег, чтобы до него дотянуться. Желанная встреча состоялась поздно, на излёте жизни и оттого была обнята со слезами на глазах. Так после долгой разлуки встречаются старики, когда-то любившие друг друга.

Во времена первичного приобретения телевизоров и компьютеров, машин ездовых и стиральных, на них ходили смотреть в гости. Вроде бы глупость – всего лишь дешёвая азиатская электроника, мелочь, пустяк, но все собирались вместе, дети пили купленный «сок из пакета», а взрослые чокались чем покрепче и радовались, будто в семье появилось пополнение. Это была бедность, которая ещё не верила, что сделала первый шажок в сторону достатка, поэтому новые вещи праздновались и оберегались. Вдруг на купленный полутороспальный диван садился дед, который откладывал в сторону клюку и начинал рассказывать, как он воевал под Ельней. А позже, по весне, на купленную беленькую микроволновку смотрели, как на маленькую летающую тарелку, которую долго не решались включить.

Всё, что в первый раз – то прекрасно.

Это было ещё не бережливое отношение буржуа, который безраздельно владеет вещью как собственностью, а ожиданием крохотного посредственного чуда, которого никогда не было и которое вдруг произошло. Так раньше босой радовался новым ботинкам, а мальчик, желающий учиться, букварю. Разве можно назвать буржуа женщину, которая всю жизнь стирала руками (красные, потрескавшиеся руки с глубокими резкими линиями) и мечтала о машинке, которая облегчит её труд? Или новые окна, которые наконец-то не надо затыкать ватой и газетами, вымоченными в мыле? Да ведь была от сего у людей чистая, настоящая радость, до которой они и не надеялись дожить. Вроде бы и понятно, что это просто вещи, пустые формы дешёвого конвейерного производства и привязываться к ним можно лишь из чувства ностальгии, но вот что-то такое и есть та самая мещанская сентиментальность.

Совсем скоро она перерастёт в то, во что должна перерасти, в сытую буржуазную духоту, когда микроволновка разогревает, а телевизор показывает. Они станут обыкновенными легкозаменяемыми вещами, которых никто не ждёт и никто по-настоящему не дорожит, потому что им на смену всегда можно купить новое. Сентиментальное мещанство быстро исчезло. Сегодня никому не придёт в голову пригласить соседей посмотреть на новый холодильник. Разве что коробка от него всё такая же картонная. Из неё можно построить крепость и вместе с верным котом держать внутри оборону..

Если сентиментальное мещанство уже исчезло, то детское рыцарство пока никуда не делось.

#ПК_публицистика