Почему так важно говорить о Девятом мая? Потому что Девятое мая – это вертикаль всей российской символической политики. Это основа триколорного мифа как такового, тот хребет, из которого растут российские рёбра и на которые нанизано российское же мясо. Это фундамент тех смыслов, которые пытается отстаивать Российская Федерация.

Во-первых, победа прошлого понимается как отстаивание сегодняшнего суверенитета. Во-вторых, это цивилизационная победа – особая советскость перетекает в особенную российскость, которая скрепляет самые разные народы, этносы и религии в мифологическом единстве. Суверенитет получается не просто национальным, а субцивилизационным, а цивилизационные категории это уже такие категории, которые могут стать глобальными и которые можно противопоставить другим. В-третьих, это единственная символическая структура, которая скрепляет большинство граждан России. Во многом по двум предыдущим причинам, но ещё и по другим, частным – почти каждая семья потеряла на той войне как минимум одного человека, поэтому общий праздник связывает население с государством, субъектность которого оно отстояло.

Отсюда понятный вывод: хочешь демонтировать существующую Федерацию – демонтируй Девятое мая и окружающие его ритуалы. Хочешь сохранить существующую Федерацию – сохраняй Девятое мая.

Об этом и поговорим.

Когда затихает война железная, начинается война символическая. Она легко может пересмотреть битвы, выигранные на полях и в окопах, если убедит потомков в том, что само сражение было напрасным или стоило больших жертв. В этом плане повторное взятие уменьшенного Рейхстага не выглядит безумием – это ещё одно, на сей раз символическое, закрепление успехов, которые сегодня так часто оспариваются.

Если кто-то внешний пытается пересмотреть достижения «нашего» прошлого, то его проживание надо повторить и повторить его самую кульминационную стадию – взятие Рейхстага. По пальцам одной руки можно пересчитать тех, кто не посмеялся над произошедшим в парке «Патриот», но с точки зрения Системы всё логично: она просто напоминает миру внутреннему и внешнему своё институциональное событие. Взятие Рейхстага одно из ключевых событий ХХ века и его воссоздание означает воссоздание тех принципов, которые его позволили взять: единство, силу и жертвенность.

Это показывает разницу между «российской» и «западной» символическими культурами, которые условно можно назвать «культурой победы» и «культурой памяти».

Резолюция Генассамблеи ООН от 22 ноября 2004 года постановила, что 8 и 9 мая государствам, неправительственным структурам и частным лицам каждый год рекомендуется отмечать день памяти всех жертв ВМВ. День памяти и примирения следует отмечать помимо и вместе со своими праздниками вроде «Дня освобождения» 25 апреля в Италии.

Инициаторами проекта выступили восточноевропейские страны, народы которых на тот момент не имели своих независимых государств, поэтому были вынуждены отыгрывать советскую символическую политику. Им был выгоден переход от празднования победы к поминовению жертв, ибо побед-то было немного, а вот жертв достаточно. Но и тут не всё так однозначно: западноевропейская культура памяти, сместившись на восток, нахваталась от этого востока, переживающего серьёзный комплекс неполноценности. Не так давно в Польше либеральными интеллектуалами был открыт музей ВМВ в Гданьске, который в первоначальном замысле должен быть отражать «примирительную» общеевропейскую линию памяти. Но правое польское правительство желало и желает, чтобы этот музей стал исключительным памятником польских трагедий и перемог, из-за чего возник общественный конфликт. Восточноевропейская культура памяти – это культура жертвы, это попытка стать евреями и капитализировать свой местный Холокост под Жмеринкой, чем занимаются многочисленные «Институты национальной памяти». И градус истерии там, пожалуй, будет повыше, чем в России.

Символом новой культуры памяти стал красный мак. Он пророс в мае 1915 года по мотивам стихотворения канадского врача Джона МакКрея «In Flanders Fields», где после бойни кровь солдат свернулась в красные маки. В США и Британском содружестве красный мак стал символом памяти солдат ПМВ, а позже и остальных войн. Забавно, что кроме бывших британских колоний в мире есть всего две страны, которые на государственном уровне сделали символом памяти красный мак. Это Албания и Украина. В той же Франции 11 ноября на лацкан прикалывают голубой василёк.

Ни США, ни Великобритания (две из трёх держав-победительниц) не устраивают 8-9 мая военных парадов и ограничиваются торжественным возложением венков и почтением памяти павших. Для британцев более важная дата 11 ноября, а для французов она же, высадка союзников в Нормандии или день взятия Бастилии, когда на Париж наползают «Леклерки». Восточная Европа пошла по такому же пути (всех переплюнула Украина, просто взяв и скопировав политику памяти британских колоний), заместив советскую победу датами освобождения собственных Отечеств и вдобавок включившись в общее поминовение жертв той Войны. Военный парад как атрибут ВМВ сохранился лишь в нескольких странах, причём таких странах, которые остро чувствуют, что с ними несправедливо обошлись – отняли добытое или забыли отданное. Где на 9 мая грохочут танки? Например в Сербии, которая всё пытается позиционировать себя как такое «нейтральное» самостоятельное государство. Или в ЛДНР. Или в России. Или 3 сентября в Китае, который с 2015 года начал военным образом праздновать окончание ВМВ и разгром Японии. Отсюда военный парад, связанный с ВМВ – это парад субъектности, когда государства убеждают себя и окружающих, что они самостоятельны.

Но и Россия не стоит на месте. Самое значительное изменение в российской символической политике – это появление акции «Бессмертный полк». Как структуру её создали томские журналисты в 2011 году, которые сделали акцию негосударственной, неполитической и некоммерческой. Создатели панировали, что ежегодное прохождение с вечными ветеранами станет новой народной традицией. Так оно и вышло, пока акцию в 2015 году не отжало государство, наполнив её формализмом и идеологией, на что живо отреагировали томичи, которые попросили обойтись без принудиловки, без искусственной массовости, без назначенцев-чиновников и прочей казёнщины.

Но даже в огосударствленном виде «Бессмертный полк» отличается от предшествующей ему модели памяти. Во-первых, он возник снизу и сразу же, без всякого административного ресурса, завоевал популярность по всей стране – это была живая народная инициатива, которая хорошо показала, что граждане России лично, без всякого государства, могут отмечать памятный для них день. А во-вторых, это был переход поближе к европейской культуре памяти, а не к российскому культу победы – и хотя сами участники шествия ответили бы, что они отмечают именно Победу, но формат уже был другой – без танков и самолётов, а вместо парадных коробок – прямоугольник чёрно-белой фотографии. Люди, участвующие в «Бессмертном полке» ставили ударение на своих предках, на личных переживаниях и личной истории (на сайте акции ведётся летопись каждого отдельного подвига и судьбы), а большая, общая Победа, которая вроде бы всех, но вроде бы и никого – отошла на второй план. В России слишком долго не обращали внимания на маленького человечка, который в окопах и в тылу выгрыз эту Победу, поэтому потомки этих людей, как оголодавшие, накинулись на возможность л_и_ч_н_о_г_о участия в политике памяти. Семьдесят лет солдат был Неизвестным, а тут вдруг приобрёл имя и фамилию. В-третьих, культуру победы можно заставить праздновать Другого, либо если он чувствует, что и сам приложился к этой победе, либо под внешним давлением. После распада СССР локус Девятого мая съёжился, потому что исчезла сила, навязывающая сопричастность этого дня Восточной Европе. А культура памяти более толерантная. Она не требует непременного омажа государственной структуре. Поэтому сегодня военный парад на Девятое мая проходит лишь в нескольких странах и территориях, а «Бессмертный полк» аж в шестидесяти четырёх. Вплоть до США.

Впрочем, «Бессмертный полк» даже в его изначальном томском варианте нельзя назвать европейской политикой памяти. Скорее это переходный этап, звено, которое скрепляет военный парад и красный на груди мак. Ведь «Бессмертный полк» имеет в своём названии военное слово и сам марширует, как тактическое подразделение. Требуется собраться вместе, вооружиться плакатами с родственниками и также вместе пойти к месту памяти. Но это уже и не военный парад, не демонстрация мощи, не оружие, а чувства, память, прошедшая жизнь. Центральный парад на Красной площади указывал на настоящее, на то, что мы сильны и танки наши быстры, но вот «Бессмертный полк» он как раз о прошлом, которое случилось и которое мы сохранили. Это очень редкое для России явление, где модуса будущего так и не сформировано, а фиксация былого покоится на постоянных спорах и ругани о князе Владимире, Иване Грозном и революции. «Бессмертный полк» не предполагает спорить: о чём можно спорить в изначально негосударственной, некоммерческой и неполитической акции?

Поэтому придуманная в ответку акция «Бессмертный барак» попала не туда – при всех инсинуациях, на что указывали название и время возникновения проекта, святой барак должен был бить судьбами расстрелянных по людям, которые несли в руках судьбы победителей. Но они-то тут причём? Родственники «Бессмертного полка» были такими же заложниками исторических обстоятельств и то, что они провоевали, не делает их ответственными за смерть других людей от репрессий. Это логика, которая может быть обращена к государству, а не к такому же человеку (если он не НКВД-шник, конечно).

Колоссальная цена, которую заплатили народы СССР и само государство порождает критику Девятого мая из утилитарных, гуманитарных позиций. Либо слишком дорого заплатили за победу; либо эта плата вообще была напрасной; либо нужно покаяться перед «собственным» народом\внешним миром; либо вообще не стоило воевать, ибо тогда был бы уничтожен сталинский тоталитарный режим; либо не нужно плясать на костях; либо вообще отказаться от всего, что было и начать с чистого листа. Но все эти доводы, при доле правды, неудовлетворительны. Так, cталинский режим был жесточайшей диктатурой, загубившей множество невинных, но в германском плену вообще погибло минимум 2,5 миллиона советских военнопленных – то есть это как спасать утопленника через повешение. Да и война это не шуба, которую можно вернуть в магазин и получить деньги обратно, а кости лежат в изголовье любой нации и вытащить их, значит лишиться народа. Настоящее определяет прошлое, поэтому, если кого-то действительно волнует судьба погибших и ветеранов, нужно использовать те безусловные плюсы, которые остались от той войны и ритуалов, сложившихcя вокруг памятной даты.

Добавим чуть-чуть конкретики. Существует устойчивое мнение, что России необходимо покаяться за преступления времён войны, принести соответствующие извинения перед народами, которые пострадали от «наших» действий и вот только тогда заживём. Как бы понятно, что такие преступления были и они были значительны, но вопрос вызывает связь между покаянием и успехом. Даже если не брать США, перед глазами есть пример невероятно успешной и невероятно развитой Японии, которая, на минуточку, до сих пор отрицает Нанкинскую резню – одно из главных преступлений ВМВ, когда по максимальным подсчётам за шесть недель японцами было убито до 300 000 безоружных китайцев. Мол, мы извиняемся за действия японских военных, но с самим Нанкином ничего не ясно – слишком много личных свидетельств, эмоций, а вот эта фотография вообще подделка, нет, были, конечно, отдельные эксцессы (куда без них на войне!) и отдельные преступления, за них мы венки возложили, но никаких массовых целенаправленных убийств просто не существовало… такая типичная отрицательная позиция тех, кто проводил геноциды. Отрицание Нанкинской резни в т.ч. на официальном уровне (признаёт «ЮНЕСКО» события в Нанкине резнёй – Япония приостанавливает финансирование организации) не мешает Японии быть признанной во всём мире страной и вообще быть одной из самых технологичных держав на планете. То есть прямой связи между слёзным покаянием и вступлением в семью богатых и успешных народов не существует.

Кроме внешних условий – других стран и идей, существует ещё один, наверное, самый важный фактор разложения культурной памяти. Это она сама. Вернее её концентрация. Об этом нам может рассказать уже проигравшая сторона. Культура памяти в Германии, навязанная ей левыми, стала диктатурой памяти справа – любой немецкий дискурс настолько насыщен Холокостом, нацизмами, свастиками, евреями с поводом и евреями без повода, что это стало негативной силой, которая достала даже тех, кто не является расистом или антисемитом. Также и в России – культуры победы здесь стало слишком много.

Одно дело, когда она взирает с трибуны и шумит в небе, которое рассекает звено Ми-24, но совсем другое, когда российский красный мак – георгиевская ленточка, повязана на бутылки с алкоголем или антенны автомобилей. Совсем одно дело молчаливые нордические лица советских каменных обелисков и совсем другое – опостылевшие фильмы о геройствах спецназа\снайперов, которые в одиночку или мелкой группой изменили ход всей войны. В краткий миг российская культура памяти концентрируется в едкую кислоту, которая разъедает все те вещи, которые вроде как пытается сохранить. За ней подтягиваются капиталистические отношения, со всей периферийной дикостью придумывающие сумасбродные акции вроде «Клубенька Победы», которые веселят Сеть.

Даже если не брать во внимание майский китч, сегодня с культурной памятью происходит ещё один процесс. И он, пожалуй, наиболее важен. Память отбирают в пользу истории. На первый взгляд это одно и тоже, но память – это всегда конкретика (невозможно помнить то, чего не знаешь), это связь с предметами, словами, пространством, тогда как история суть абстракция, она проходит не по земле, а по времени, её, в отличии от памяти, нет в настоящем. Как писал великий историк Пьер Нора: «Память – это всегда актуальный феномен, переживаемая связь с вечным настоящим. История же – это репрезентация прошлого. Память помещает воспоминание в сакральное пространство, история его оттуда изгоняет, делая прозаическим. Память порождается той социальной группой, которую она сплачивает… Напротив, история принадлежит всем и никому, что делает универсальность ее призванием»

Пьер Нора до сих пор исследует механизмы исторической памяти. Память, как следствие конкретной человеческой деятельности, когда в голове отпечатывается пережитое, уступила место фанатичному сбору опосредованных свидетельств – документов, артефактов, телевизионной хроники, архивов, книг, которые замешают нашу физическую невозможность вспомнить всё, что с нами произошло. Можно даже сформировать максиму: история это то, что мы не можем запомнить.

Соответственно, насильственные попытки загнать память в глобальную историю рождают массу уродливых конструктов, начиная от обиженных институтов Восточной Европы и заканчивая Россией, которая привыкла считать, что никто не ценит, что она всех от смерти освободила. Это следствие нынешнего уровня развития человечества, где функцию памяти берут на себя беспристрастные архивы и их вполне пристрастные комментаторы. Чем больше мы передоверяем личные, семейные, кровные воспоминания каким-то структурам, тем сильнее разрезаем традиционную и уже ушедшую связь между памятью и историей.

Ведь общую, человеческую или национальную историю можно создать только тогда, когда память считывается и изымается у различных социальных групп и индивидов, которые от этого формализуют и уплощают уже своё видение мира. К примеру, в семье мальчику рассказывают, что один его прадед храбро воевал и был награждён, а другой был расстрелян ни за что, третий сидел в плену и потом в лагере, а в школе мальчику выдают, что весь народ в едином порыве встал на защиту Родины.

Иными словами: ежегодная общеевропейская ругань по поводу ВМВ связана с попыткой изъять память в пользу национальных или глобальных исторических конструктов.

За это ли воевали наши деды и бабки?

#ПК_статья #ПК_библиотека