В 1997 году, в первую годовщину Дня памяти Холокоста, акционист Хорст Хоайзель наложил на Бранденбургские ворота проекцию печально знаменитых ворот Освенцима. Друг на друга наложились не только ворота реальные и представляемые, но и две экстремальные точки немецкой социальной памяти: её военный триумф (Бранденбургские ворота) и её этическое падение (ворота Аушвица), на победителя напала жертва, на историю покусилась память, на победу нашло поражение. Но как такая аппликация вообще стала возможной?

Пережитое само по себе не означает точное запоминание. Мало того, что мы можем считывать мир только лишь в ощущениях, то есть всегда что-то упускать, всегда что-то недочувствовать, но и, в случае коллективно пережитого, мы вообще вынуждены осмыслять его с помощью внешних структур и институтов. Индивидуальный опыт, пусть это даже опыт главного действующего лица или опыт личный, кровный, не может быть выразителем всего представления о произошедшем. В случае национальной памяти мы всегда имеем дело не с ней, а с теми структурами, которые заняты её обработкой и производством – скажем, различными «Институтами национальной памяти», как это принято в Восточной Европе. Эти институты осмысляют произошедшее либо как триумф и победу, либо как поражение и упадок, подставляя в знаменатель нужное моральное оправдание.

Но Холокост переломил эту дробь. К Холокосту невозможно подобрать обоснование, которое хотя бы частично могло его оправдать. В случае коммунизма всегда можно сказать, что сама идея не предполагала обязательное уничтожение людей, тогда как национал-социализм в своей природе утверждал первичность борьбы и уничтожения недостойных рас. Деятельность национал-социалистов, даже без должной обработки, смогла стать тотальной негативной памятью для западного сообщества. Совершённые преступления настолько очевидны и настолько массовые, что у тех же немцев последующее наказание в целом считается справедливым. Так Бранденбургские ворота, главный знак объединения Германии, в инсталляции Хорста Хоайзеля остались таким же символом объединения, но произошедшим уже через Холокост.

Сегодня нам кажется, что индустрия Холокоста возникла сразу после ВМВ, но в действительности она сформировалась лишь к концу 60-х – началу 70-х гг. Точкой отсчёта стал 1970 год, когда глава ФРГ Вилли Брандт опустился на колени перед памятником героям и жертвам Варшавского гетто, тем самым признав экзистенциальную вину Германии, которую не выразить ни в репарациях, ни в отторжении территорий, как и вообще ни в чём материальном. Поступок Брандта обсуждал вся несоветская Европа, он стал человеком года по версии журнала «Time» и даже получил Нобелевскую премию. По воспоминаниям Брандта, он не готовил этот жест, но вдруг почувствовал, что склонить голову будет уже недостаточно. Сам Брандт не был причастен к нацистским преступлениям, он находился в эмиграции и даже состоял в антинацистском подполье, т.е. его поступок стал признанием общей вины за Холокост, причастной каждому немцу. В это трудно поверить, но тогда, в 1970 году, некоторые политики из ХДС и ХСС даже осудили поступок Брандта, указав, что канцлер переложил вину нацистов на весь народ и всю страну.

Кстати, советский культ возник примерно в то же время, на двадцатилетний юбилей Победы в 1965 году при Брежневе. В плохой публицистике это объясняется тем, что Сталин с Хрущёвым не хотели давать «злому» поколению ветеранов чувство солидарности, которое могло бы стать опорой социального недовольства, но дело (даже при всём недоверии Сталина к военным) в природе мемориальной памяти. Оформленное осмысление катастрофы наступает лишь при жизни следующего поколения, через пятнадцать-тридцать лет, когда уже сняты фильмы и написаны книги, в рамки чего укладывается возникновение культа как Холокоста, так и Победы. Чтобы увидеть трагедию или триумф нужны те, кто бы смотрел на них со стороны, не как на память, а как на историю. Так в Западной Европе начало складываться представление, что Холокост является главным трагическим событием истории ХХ века, а также центральным преступлением столетия, за которое ответственны европейцы.

В России ничего подобного представить нельзя. Достаточно спросить: когда отмечается Международный день памяти жертв Холокоста? Почти никто не ответит, что 27 января, ведь это не часть российской национальной памяти. Хотя Россия была одним из инициаторов принятия этой даты в качестве дня памяти, значительная часть геноцида евреев произошла на оккупированной советской территории, да и Освенцим 27 января освободили именно советские войска. Но Россия всё равно не завязана на Холокосте, как завязано на нём западное сообщество, потому что Россия позиционирует себя и итоги той войны иначе. Если распределять роли в политико-военном спектакле, можно выделить следующие амплуа: победитель, проигравший, виноватый и жертва. Причём последние два варианта, в зависимости от определённых условий, могут прикрепляться как к победителям, так и к проигравшим. Крайним военным событием, когда по всему миру распределяли жертв и победителей, стала Вторая Мировая война.

Вообще чистые типажи победителей и проигравших редки. Чаще существуют промежуточные типы вроде победителя-виноватого или жертвы-проигравшего. У России ситуация необычная. Она подвержена комплексу жертвы-победителя. С одной стороны, Россия и русские гордятся, что они вынесли основную тяжесть боевых действий в Европе, освободили кучу стран и взяли Берлин, где рядом с Фридрихом Великим очутился Козюлин Коля. С другой стороны, Россия и русские считают себя жертвами, как в силу неожиданного нападения Германии и чудовищных потерь, так и «предательства» западных стран, которые ждали, когда два их онтологических противника, нацисты и коммунисты, перебьют друг друга. Здесь вопрос не в том, насколько «освобождение» было освободительным, а «предательство» предательским, а о том, что эти представления в дискурсе памяти артикулированы и постоянно повторяются. России кажется, что её победу не оценили, забыли, пытаются «наши» подвиги украсть или извратить, не поминать жертвы, которые принесли советские граждане. «Мы» храбро сражались, «мы» всех победили, но нас всё равно презирают, против нас плетут заговор, нашу историю извращают и вклад в победу не ценят, поэтому мы жертвы и всех убьём. Это рождает очень нервную реакцию, когда извне посягают на Победу, но это реакция не жертвы, а победителя, то есть реакция «дать в морду». Поэтому русские так агрессивно реагируют, когда в соседней Эстонии переносят памятник Воину-освободителю, но совершенно равнодушны, когда что-то подобное происходит в России.

Отсюда бесперспективность попыток деконструировать миф о Победе через стыд и покаяние. Это может сработать с проигравшим, но не с победителем. Когда субкультуры заводят разговор о «трупах и пулемётах», «пили бы баварское», «победы ГУЛАГ-а над Освенцимом», «упасть на колени и просить прощения», «изнасиловали немок», подобные позиции, имеющие, на самом деле, кое-какую фактуру, блекнут по сравнению с тёмным русским желанием кому-нибудь накостылять. Люди ощущают себя победителями, теми, кто превозмог, а им предлагают рыдать и каяться, что, конечно же, рождает противоположную реакцию. А попытки привить чувство вины находят противодействие даже не от того, что «мы» победили, а от того, что «мы» к тому же ещё и жертвы. Как можно быть виноватым, если на «нас» напали? Как можно быть виноватым, если «мы» вынесли основную тяжесть войны с Германией и её вассалами? Как можно быть виноватым, если «мы» потеряли миллионы и миллионы людей? Речь, опять же, не об исторической фактуре, а о т.н. «коллективной памяти».

Как таковой «коллективной памяти» не существует. Этот конструкт был расписан французским социологом Морисом Хальбваксом в 20-е годы ХХ века и сразу же был подвергнут вполне обоснованной критике. Говоря о «коллективной памяти», мы подразумеваем, что большие группы людей, например нация, могут субъектно, наподобие личности, пережить что-то такое, что будет для них объединяющим, целостным, общим. Проблема в том, что любое значимое событие, вроде гражданской войны, целокупности памяти не предполагает – кто-то воевал за белых, кто-то за красных, кто-то за зелёных, кто-то за бандитов, кто-то дезертировал, кто-то нажился, кто-то погиб, а кто-то вполне беззаботно в глухой деревне собирал на ужин грибы. Да, конечно, даже личная память всё равно опирается на социальное. Для памяти нужно окружение, коммуникация, язык, беседа. Живая память – это память, возникающая без повода, без календаря, по спонтанным, неоговоренным заранее причинам, когда за чашкой чая вдруг воскресает прошлое. И если индивидуальная память предполагает осознание личного опыта, его проговаривание, отчего она и осознаётся, как память, то как тогда возможна память коллективная, которая каким-то образом должна вообразить и обсудить всё многообразие разного (порой кардинально разного) опыта с невообразимым числом людей, да ещё и прийти в этом хаосе к единству?

Потому «коллективной памяти» не существует, но зато есть память социальная и память «национальная», некое соглашение, договор между членами общества или группы, когда шероховатые углы памяти стираются в угоду принятому и разделяемому большинством глобальному конструкту. Их создаёт не сам человек, а что-то внешнее – идеология, партия, авторитет, СМИ, специальная структура, поэтому коллективной памяти просто не может быть. Это как если бы личную память человека о первом поцелуе определял не он сам, а специальный Институт Поцелуев, расположенный в столице. Поэтому структуры, формирующие «коллективную память», своей деятельностью её же наличие и опровергают. Правильнее говорить о памяти национальной.

В Восточной Европе её создают специальные учреждения вроде «Института национальной памяти», как они называются на Украине или в Польше. Освободившись от СССР, бывшие страны Восточного блока кинулись придумывать собственные мифы, призванные закрепить их новую национальную политику. Но, в отличие от Западной Европы, место жертвы заняли не евреи и Холокост, а местные народности и геноцид. И если в центральной Чехии всё вполне пристойно, то, чем беднее страна и чем дальше на Восток, тем большим врагом для неё становится Советский Союз, который отнимал её независимость аж до конца ХХ века. В местах, где топографически происходил Холокост, главной жертвой объявляют эстонцев, литовцев, поляков, украинцев, латышей, которые объясняют себя, как уникальных жертв.

Это, конечно, справедливо, но в такой концепции памяти есть немало проблемных мест. Раз СССР это главный враг, значит герои это те, кто боролся с коммунизмом? Но ведь с коммунизмом боролись в том числе и те, кто массово убивал евреев и прочие меньшинства, поэтому мы постоянно видим, как в Восточной Европе пытаются открыть очередной памятник в рогатой каске. В Западной Европе нельзя представить официальный марш памяти «СС», потому что эти страны прямо говорят – да, виноваты мы сами, и это говорят не только в Германии, но и во Франции, где Жак Ширак в 1995 публично признал вину французского правительства за содействие в геноциде евреев. В Восточной Европе возобладала концепция жертвы – виноваты не мы, а они, нацисты и коммунисты, которые пришли и надругались над нашими народами, которые ни в чём не виноваты. Всеми силами некоторые страны Восточной Европы стараются превратить свои геноциды в Холокосты, чтобы иметь с них постоянный доход, но сие не выйдет – главная трагедия ХХ века сформирована, вакансия закрыта и на работу больше не принимают. Максимум, на что можно рассчитывать странам Восточной Европы, так это на проведение знака равенства между коммунизмом и нацизмом, вроде решения Европарламента от 2009 года, когда 23 августа (день подписания пакта «Молотова-Риббентропа») было объявлено Днём памяти жертв тоталитарных режимов.

Кстати, вот ещё один малоизвестный символический факт европейской политики: в мае 2015 года германский бундестаг принял решение выплатить 2500 евро советским военнопленным, прошедшим германские концлагеря.

Создание Холокоста показывает разницу между метрополией и полупериферией. Развитая Европа, признав вину за Холокост, создала Евросоюз, который был бы невозможен, если бы Франция и Германия продолжали собачиться. Восточная Европа, не принимающая, а транслирующая вину вовне, подобных союзов создать не может. Можно сколь угодно долго собирать конференции о Балто-Черноморском союзе, ибо он неосуществим, потому что вина всё равно не разделяется, а переносится на СССР и Россию, но даже такой враг не снимает полноту внутренних противоречий. На Западе эти противоречия сняты принятием вины за евреев, на что страны Восточной Европы не пойдут, ибо тогда обрушатся с таким трудом выстроенные национальные истории, т.к. местные герои сами с упоением резали этих евреев.

То есть, если в России утвердилась культура памяти «победы-жертвы», где доминирует победа, а на Западе «победа-вина», где вина уравновешивает победу, то в Восточной Европе и над победой, и над поражением доминирует жертва, которая сдобрена виной, обращённой вовне. И если первые две модели могут создать успешные (и не очень) интеграционные проекты, то третья модель памяти на него органически неспособна. Это как сидеть за одной партой с одноклассником, который каждую перемену рассказывает, как его раньше унижали и преследовали, как он потом дал (на самом деле нет) по морде бугаю-обидчику из параллели, и что ты, вообще-то, тоже делал мне разные подлянки...

Но есть и другие варианты. Они вновь связаны с ВМВ

Финляндия была союзником Германии, проводила геноцид славянского населения в Карелии, участвовала в блокаде Ленинграда, то есть предъявить ей по итогу было что, но т.к. Финляндия достойно завершила ВМВ, в целом не пустила на свои земли оккупационные войска, а её столицу не взяли штурмом, то и навязать финнам чувство вины никто не смог. Поэтому в Финляндии спокойное отношение к тем, кто был союзником нацистов в ВМВ и свастика-хакаристи на государственной символике никого особо не волнует. Финляндия хоть и стала проигравшей по итогу ВМВ, но в национальной памяти не отложилось ни вины, ни стыда, ни жертвы. Побеждённым, конечно, горе, но горе бывает разным. Правда древней истины: если ты хорошо сражался и зубами удержал родную землю, то и отношение к тебе будет другое.

Если возвращаться к России, то «новая» политика памяти, которую ей пытаются навязать, предлагает отказ от Победы (которая не Победа, а иной тоталитаризм или Поражение) и неизбежное покаяние. Но ведь при таком сценарии необходимо ещё принять вину. Принять вину за евреев не получится, потому что СССР не уничтожал их по этническому признаку, т.е. вариант Западной Европы не подходит. Остаётся политика памяти Восточной Европы, т.е. политика националистическая, когда исключительной жертвой становится главенствующий этнос, а его врагом «коммунизм». Но коммунизм институционально был связан с Россией и русским народом почти весь ХХ век и заниматься отделением одного от другого (типа русские сделали всё хорошее, а коммунисты всё плохое), значит множить культурную шизофрению: ненавидеть как бы себя, который на самом деле не ты. Да и аукнется оно потом ещё сильнее.

Но это всё равно маргинальные сюжеты. Символическая политика Федерации со временем неизбежно сместится поближе к культуре примирения Западной Европы. Уже в 2017 году шествие «Бессмертного полка» по смыслу было гораздо значительнее, чем сам военный парад. Как и продолжительнее, кстати. Как и многочисленнее. И чем искусственнее накачивать официальные торжества, тем яснее заметно, что ближе обычным людям.

Правда, есть ещё один вариант. Бескомпромиссно праздновать Девятое мая. Пока цивилизованный мир стесняется и стерилизуется, запирается в унылых границах родного хутора, необходимо варварское раздолье, весь этот бесчинствующий карнавал, когда на машину устанавливают башню от Т-34, которая вполне вероятно стреляет подкалиберными. Необходимо накатывать, петь песни и мечтать о том, как когда-нибудь мы снова всех освободим. Они хотят быть освобождёнными. Явно ведь хотят.

Так что накатим, освободители!

#ПК_статья #ПК_библиотека #ПК_дата