Весною по России палят сухую траву. Каждый год огонь уничтожает сотни, иногда тысячи домов, порой с лица земли исчезают целые деревни, но следующей весной люди с неотвратимым упорством снова выходят за околицу и поджигают сухостой. Есть в этом особая, пугающая русская безысходность. Даже название у явления чарующее – пал травы.

Он не обогащает почву. Он не способствует разнотравью. Он не уничтожает сорняки. Пал травы губит мелкую живность, губит полезные растения, и почва хиреет, ветшает, приходит в негодность. Что не останавливает от нового пала, который должен, наконец, всё исправить. Порой траву палят, чтобы подтвердить сельскохозяйственный статус необрабатываемых земель. Порой, чтобы вырубить ближайший лес или не убирать мусор. Ещё палят по пьяни. Но чаще всего палят по привычке, потому что так делали отцы и делают соседи, потому что «так надо» и «лучше растёт».

Причём все всё знают. Знают, что палить траву опасно, и с видом знатока поучают: «Эээ-ха! Да ты знаешь, как огонь быстро понизу идёт!? Оглянуться не успеешь! То-то же!». Оглядываются – а там уже баня горит. Подул ветер, о котором только что говорили. Это что-то в духе леммингов, священная тяга к самоуничтожению. Собирается народ вечерком около клуба: «Слыхали? Акуловка-то вчера подгорела! Опять траву какая-то пьянь палила! Да сколько ж можно? Каждый год одно и то же! Хоть погоду бы посмотрели или канаву вырыли! Дурака жизнь не научит!». А утром сами идут палить траву, и деревня сгорает к чертям собачьим.

Это не безалаберность. Это не пьяное безрассудство. Это особое психическое состояние, которое накатывает на русских осенью, но чаще весной. Вслед за солнцем неутолимо хочется что-то поджечь, даже зная, что и сам можешь сгореть, и деревня твоя может сгореть, и коровник, и гараж с «Москвичом», и вообще всё, ради чего ты жил и работал может обратиться в пепел, и разум кричит – не надо, не стоит этого делать, но руки не слушаются тела, и что-то внутри сердца хочет узнать, сможет ли и в этот раз огонь одолеть траву.

Тогда русский человек подпаливает сухостой и заворожено смотрит, как огонь подбирается к его жилищу. Фатализм, неведомый Лермонтову, но знакомый Ницше: «Болезненное состояние само есть вид злобы. – Против него есть у больного только одно великое целебное средство, – я называю его русским фатализмом, тем фатализмом без возмущения, с каким русский крестьянин, когда ему слишком тяжёл труд в поле, наконец-то поджигает его».

И ведь слёзы потом настоящие, и настоящее потом горе. Вот, кстати, очевидное открытие: горелый – горе. Перед стихией устояла только русская печь, которая высится средь ещё горячих угольков, как невзятая белая крепость. Истошно воют бабы. Хмуро слоняются по пепелищу закопчённые мужики, и тот, кто во всём виноват, тот про себя немного удовлетворённо думает: «Ну, я так и знал».

Весна. ХХI век. Русский крестьянин вышел в поле и с сомнением посмотрел на сухую траву.

#ПК_публицистика