Энтузиасты впервые перевели на русский «Школу трупов» культового писателя Луи-Фердинанда Селина. Можно только похвалить людей за труд, за то, что решили бесплатно сделать этот перевод и дать его людям, но всё же есть одна загвоздка. Селин – это не писатель. Селин – это национальная черта. Переводить Селина на русский это всё равно что переводить Платонова на французский.

То есть можно сделать перевод близкий по смыслу, но в обоих случаях игра слов настолько тонкая, что до конца передать её невозможно. Селин был, есть и будет понятен только французам (да и то не всем), потому что его творчество выросло из низовой разговорной традиции и высокого французского же модернизма. Это настолько сложное слияние, насыщенное тысячами отсылок и знаков, новоделов и просторечий, понятных французам так, как нам понятна «Курочка Ряба», что браться за перевод Селина нельзя, не будучи более французом, нежели русским. Нужно не просто быть филологом и отлично знать французский язык, а вообще полностью разбираться во всех наслоениях этой великой культуры: в том, как говорит вороватая продавщица Софи и чем она торгует; в загогулинах клошарского языка и, наконец, тонкостях мышления какого-нибудь французского антисемита начала ХХ века.

Об этом давно сказала главная переводчица Селина на русский Маруся Климова: «…Селин, как известно, принадлежит к разряду так называемых «непереводимых авторов», каковым его делают крайняя усложненность синтаксиса и лексики, активное использование арго и разговорного языка, склонность к изобретению неологизмов, своеобразный юмор, многочисленные отсылки к политическим реалиям прошлого — все это часто затрудняет понимание его романов даже носителями французского языка».

То есть бесполезно переводить Селина, если не имеешь соответствующей энциклопедической подготовки, да к тому же серьёзного писательского таланта. Потому что получится не Селин, а ты. Увы, то же самое случилось с переводом на русский запрещённого много где памфлета «Школа трупов». В нём больше Генри Миллера, нежели Селина – всё-таки чувствуются личные предпочтения. Выразив переводчикам благодарность за их труды, таки трудно удержаться от критики.

В самом начале герой встречает русалку, влачащую безысходное существование в водах Сены: «Я видел её прямо перед собой. Что за жалкая физиономия !». Оригинал: «Je la regarde alors de tout près. Quel pauvre visage !». По идее нужно было перевести как-то так: «Она была передо мной. Что за убогое лицо !». Почему? Потому что перевод усложнил текст, раскрыв слово «regarde» (видеть) в конструкцию, которая в русском языке звучит утяжелено. Во французском тексте это выражение не имеет такой конкретики, и если переводить значение «Je la regarde alors de tout près» абстрактно, то смысл таков – она стояла близко; её было видно и т.д. Но в русском переводе возникла твёрдая, не очень уместная фактура. Вместо: «Я видел её прямо перед собой» можно было сказать: «Она была передо мной». Или: «Она была рядом». А «Quel pauvre visage!» вообще переведено как: «Что за жалкая физиономия!». Но причём тут физиономия? В оригинале используется слово «visage», которое переводится как лицо и больше никак. Но и это ещё не всё. Слово «pauvre» переводится как бедный, бедствующий, малоимущий, нищий, скудный, убогий. B данном же переводе, почему-то, использовано слово «жалкое». И вот тут мы сталкиваемся не с чьим-то личным словесным предпочтением, а с косяком.

Когда мы используем «pauvre» в качестве «жалкое», то ломается авторская семантика. Селин в моменте разговора с русалкой хотел показать, что её красота с последней встречи «обеднела» (тоже вариант, кстати). Всего одним словом он показал былую красоту, которая сошла. Слово «жалкая», да ещё вместе с «физиономией» создают другую семантику – обычное грубое ругательство, уничижение. Селин тоньше. Он как бы высказывает в ругательстве сожаление, ужасается, что красота ушла и, поливая героев взаимными оскорблениями, не возносит их друг над другом, но, наоборот, уравнивает. Селин не подчёркивает разницы между русалкой и героем, потому-то вскоре они вместе барахтаются в зловонной тине и мутузят друг друга. Первый урок «Школы трупов» в том, что виноваты все. А в переводе мы видим просто взаимный поток оскорблений без какой-либо подложки. Её создают детали столь невидимые, что немудрено их не заметить..

Вот ещё: «А ты неплохо осведомлена, треска! — отвечаю я ей и глазом не моргнув. Нахалка! Бесстыжая !». Оригинал: «— T’es bien renseignée, chère morue! que je lui réponds, tac au tac. Indiscrète! Effrontée !». Слово «effrontée» переведено как «бесстыжая», но бесстыжая это французское слово «ehonte», а «effrontée» слово трудное, непонятное. Оно имеет значение нахально-дерзкого, но как бы и не дерзкого, некоего хабалистого состояния, но это и не совсем «хабалка», а такое расплывчатое понятие грубости, наглости, нахальности – не бесстыжести. Но о каком стыде можно говорить, если разговор между героем и рыбой-проституткой, где они обмениваются ругательствами и ударами, происходит в каком-то гадком зловонном месте? Откуда здесь вообще стыд? Зачем? «Хабалка» была бы лучше, точнее.

Далее: «— Грязное уёбище ! — я ей. Навозная роза ! сточная канава ! я тебя пришибу ! дерзкая дрянь !». Оригинал: «— Ah ! que je lui dis. Navrante ordure ! Fleur de fosse ! vidangière ! je vais vous abolir ! insolente !». В оригинале нет «дерзкой дряни», а «insolente» это просто наглый. Вроде бы мелочь, но Селин весь в таких мелочах. Дерзнуть – значит нарушить рамки, правила, сложившиеся отношения. Типа: ах, ты дерзнула меня оскорбить? Дерзнула!? Меня!? Получай! Но Селин со шлюхой-русалкой на одном положении. Это два позеленевших трупа. Один не лучше другого. Видимо, переводчики не смогли сделать (это правда трудно) из прилагательного «наглый» достойное русское существительное, поэтому заменили его, но не очень удачно.

Из-за таких крошечных мелочей вся первая главка «Школы трупов» не изрыгается, не льётся. Читаешь и понимаешь, что это не Селин. Это вроде бы похоже, но без его настроения. Вроде те же троеточия, но без типичного для Селина озлобленного между ними выдоха. Здесь нет вины переводчиков – переложить Селина на русский невероятно сложно. Нам вообще очень повезло, что нашлась Маруся Климова, которая передала на русский даже не книги Селина, а как раз вот его настроение. Кажется даже, что переводить Селина на русский нужно запретить всем, кроме Климовой. А когда она помрёт, то тут уж как с Расколом.

При этом проза Селина состряпана из весьма простых слов. Он лаконичен. Вся его ругань проста. Это ругань умного, но усталого и озлобленного человека. Язык, которым говорит Селин, тоже прост. Но этот язык плетёт долгую, нескончаемую текстуальную вязь, обкладываясь десятками значений, которые порой резко меняют семантику повествования. Французам эти значения понятны (как нам понятно, что в «дебилах, блядь» акцент сделан не на оскорблении, а на сожалении, констатации провала и непреходящего состояния глупости, и вот попробуйте объяснить это западным толмачам), но в переводе они легко могут потеряться. Если бы Селин постоянно использовал витиеватые слова, сложные термины, то его бы с легкостью переводили и понимали, потому что у сложных слов, как правило, только один-два аналога в другом языке. А так тексты Селина – это туман, это болото, где любая, даже самая очевидная словесная кочка может оказаться ложной и утянуть переводчика на дно вместе со шлюхой-русалкой.

Если не углубляться в теорию перевода, где много своих подводных камней и течений, задача переводчика вовсе не в том, чтобы перевести текст дословно. Это ещё в XVI веке французский переводчик Этьен Доле отмечал – не стоит переводить слово в слово, иначе погубишь оригинал. Всё равно задача переводчика до конца невыполнима. Он не может в точности перенести текст в своё языковое поле. Это как пересаживать растение из одного грунта в другой – перенося чужой язык на русскую почву мы должны понимать, что здесь он будет расти и питаться иначе. Всегда будут упрощения, упущения, неполнота смысла, которая необязательно от непрофессионализма, а хотя бы от оперирования другими средствами выражения. Переводчик художественного текста должен передавать смысл, настроение, точный посыл, исходящий от слова. То есть вполне допустимо заменить какое-нибудь слово или выражение, если замена точно выражает дух, семантику оригинала. Гениальный переводчик гениально чувствует и передает намерения автора, а не занимается механическим переложением слов. Как говорила замечательный переводчик Наталья Мавлевич: «Мне кажется, перевод — это мышление картинками. Когда-то Аверинцев сказал, что профессия толмача построена по принципу подобных треугольников, то есть должна обеспечивать адекватность ассоциаций. Самое главное в переводе, его зерно — это степень свободы и точности».

Так что неудивительно, что у кого-то не получилось разговаривать на языке Селина. Это нормально. Но сие нужно было понимать заранее, если, конечно, целью не стояло во что бы то ни стало познакомить русского читателя с сюжетом «Школы трупов». Это получилось. Но это и не Селин.

Напоследок хочется вспомнить об одной известной советской книжке. Сегодня она уже достаточно раскритикована, а пафос исчез вместе с породившей его эпохой, но «Слово живое и мёртвое» до сих пор признаётся, как библиографическая и практическая ценность. Нора Галь создала работу не теоретическую, а практическую, работу, показывающую неуместность канцеляризма, дословности, утяжелённости переводов. Вроде бы подставлена буковка к буковке, а текст всё равно не играет, потому что мало его перевести, нужно схожими семантическими средствами, тем же стилем передать авторское настроение. Так что в каждой «Школе трупов» должен быть свой урок «Слова живого и мёртвого».

Кстати, если вы читали «Маленького принца» француза Антуана де Сент-Экзюпери, то должно быть заметили, что на русский его перевела Нора Галь. Нет? Не заметили? В этом и заключается высшее мастерство переводчика.

#ПК_статья #ПК_библиотека #ПК_критика