На нашей даче было озеро, где в жаркий день купались и отдыхали люди. Дед мой, ещё крепкий, статный мужчина, искупавшись, выходил на берег, у всех на виду снимал мокрые плавки, надевал сухие и, как ни в чём не бывало, уходил на дачу. В советские времена сей ритуал никого особо не волновал, но стоило дачному посёлку вступить на путь капитализма, как к деду пришла делегация разгневанных дачников.

В основном это были, конечно, дачницы, которым не нравилось лицезреть дедушкин хер. Дед искренне не понял суть прозвучавших претензий и застенчиво ответил: «Ну я же на вас не смотрю». И это меня тогда сильно поразило. Ответ деда прозвучал глупо, не по теме. Я, уже наученный греховному стеснению, тогда ничего не понял, но сейчас мне всё стало ясно.

Раздеваясь на бережке, дед не помышлял ни о чём половом или сексуальном. Он не демонстрировал себя, как демонстрируют эксгибиционисты. Дед, как и многие советские технократы, мыслил утилитарно: во-первых, надо поскорее переодеть плавки, ибо они мокрые; во-вторых, если он на кого-то не смотрит, то есть не объективирует чужое тело взглядом, не осмысляет его в гормональных мужских потребностях, значит и сексуального контакта, пусть даже мысленного, не происходит. А то, что между ног – это просто орган. Поэтому пришедшая к деду делегация означала, что сексуальная субъект-объектная связь возникла как раз в головах женщин, ибо это дачницы наблюдали за дедушкиным хером, который раскачивался, что твой маятник Фуко. В каком-то смысле дачницы протестовали против собственного разврата и собственных ассоциаций, а дед, подобно нудистам, утверждающим, что само по себе тело сексуально нейтрально, а соблазнительны только его определённые жесты, просто стал объектом недомогания чужих яичников.

Но заинтересовало всё же другое: почему люди годами терпели публичные переодевания деда на пляже, а пришли высказать негодование только в послесоветскую эпоху? Здесь мог быть элемент случайности: подселилась на дачу какая-нибудь активистка-моралистка; дед постарел и перестал гипнотизировать отдыхающих библиотекарш, которые о таком бесстыдстве читали только в серии «Современный американский детектив»; или просто «накопилось». Всё могло быть. А могло быть вот так. Могла быть «DACHA».

Что такое дача для советского человека? Это уникальный, ещё толком неисследованный феномен. Как всегда русскую жизнь первыми описывают на Западе, где выходят книги с названиями «DACHA IDYLLS: Living Organically in Russia's Countryside» и «Summerfolk: A History of the Dacha, 1710-2000». И сразу просыпается наша шовинистическая гордость, попахивающая компостной ямой и нужником: ну нет в вашем капиталоёмком язычке могучего слова «дача», а коли нет, чего же вы о ней рассуждаете? К сожалению, иностранные книги о русской даче либо не переведены, либо концентрируются на «петербургских дачах», отдельном и хорошо задокументированном явлении. Поэтому справляться придётся своими силами.

Хотелось бы, конечно, погрузиться в мифопоэтику русской дачи, вникнуть в концепт, аналогов которому нет ни в одной западноевропейской стране, ибо там никогда не скажут: «Поедем на дачу», но всего лишь предложат «Поехать загород». Достаточно осознать масштаб: Россия единственная в мире крупная страна, где население мегаполисов летом переселяется за город, а осенью возвращается обратно. Но наша задача, всё же, скромнее. Мы должны проследить, почему колебание уда простого советского пенсионера оставляло равнодушными советскую же публику, но сразу взбудоражило публику послесоветскую?

Для начала немножко теории. Феномен дачи можно продлить в любую социо-культурную плоскость. Это некое возвращение к земле у послекрестьянского населения, которое ещё помнило, как их отцы и бабушки боронили поля. Это тяга к собственничеству, независимости, к той усадьбе, о которой школьное советское образование заставляло писать чеховские сочинения. Это доступная форма рекреации, которая как-то незаметно перерастала в форму закрепощения. Это измерение своего, советского, общества потребления, которое двигалось в том же, что и Запад, направлении, но с более скромными результатами. Это элемент натурального, либо мелкотоварного хозяйства, важный для советского человека механизм самообеспечения. Это не только поле земли, но и поле диалога, где можно, не опасаясь быть подслушанным, вести смелые разговоры и успешно отлынивать от всепроникающего коммунистического дискурса. Но в тоже время дача оказывалась его зримым воплощением – нельзя было поставить одинокий домик в тени тополей, а приходилось концентрироваться в товарищества, подверженные тому же самому внешнему идеологическому контролю.

Массово одачиваться жители России стали только после ВОВ, в шестидесятые годы при Хрущёве. Землю под дачи давали не людям, а предприятиям, от которых там селились сотрудники. Даже выделяя людям четыре-шесть соток, советская власть подчёркивала, что дачники, заимев личный летний дом, всё равно включены в коллектив со всеми его иерархиями. Минус, которым Система сопровождала флёр частной собственности (при этом не забывая одаривать себя номенклатурным изобилием), не был абстракцией. Система выстроила отношения с дачными товариществами так, что человек не должен был забывать, что не имеет собственность, а лишь разделяет её с другими.

В дачном товариществе, где мой дед похвалялся дарами природы, действовали наиабсурднейшие правила в мире. Раз товарищество было с_а_д_о_в_о_д_ч_е_с_к_о_е, никто из дачников не имел право выращивать картошку. Зато на каждом участке о_б_я_з_а_н_а была расти яблонька. Также у каждого должно было быть не менее четырёх ягодных кустов. Садовое ведь общество. А не овощное. За исполнением правил надзирала комиссия во главе с председателем, которую контролировал кто-то в райкоме. Были и другие нелепые правила. На озере, где купался дед, просто так порыбачить было нельзя. Рыбачить можно было только 12 июля, в День рыбака. Вы хотите сложить печку? Никаких печек! Дача предназначена для кратковременного отдыха, а не для постоянного проживания! Долгое время обычным гражданам запрещалось иметь жилую площадь большую, нежели определённую Постановлением Совета Министров РСФСР от 18 марта 1966 г., а именно не более 25 квадратных метров жилого пространства и террасы до 10 квадратных метров на семью. И ведь специальная комиссия ходила, измеряла, чтобы никто не пристроил себе лишнего. В даче деда правление насчитало площадь, которая превышала допустимую почти на один квадратный метр, и семье пришлось доказывать, что посчитали неправильно – с сараем, а надо было без него.

Вероятно, в разных товариществах были разные уставы и разные частности, но суть всё же оставалась неизменной – советская Система, даже отмеряя в «частное» пользование землю, пыталась процесс её «владения» контролировать и зарегулировать. Власть при любом удобном и неудобном случае напоминала, что от неё, как и от коллектива, нельзя отгородиться. Если советская Система против чего-то всю свою жизнь и боролась, так это против уединённости – потому плацкарт с отсутствующими дверями, поэтому же отсутствие заборов на личных владениях. Всё должно было быть на виду у всех.

Советская послевоенная культура это культура, которая не сепарировала человека, а постоянно, вплоть до самой смерти, включала его в неотчуждаемые структуры. Ясли – предтеча детского сада, детский сад – предтеча школы, школа – предтеча института, институт – предтеча работы, работа – предтеча выхода на пенсию, пенсия – предтеча ветеранских, профессиональных и прочих кружков, которые плавно перетекали в смерть, которая не являлась предтечей ничего, иначе бы пришлось говорить о мистике и Боге. Деление не новое, знакомое и капиталистическому миру, но в Советском Союзе нельзя было, минуя институт, прыгнуть из школы прямо в гениальные инженеры или, полностью освоив стезю инженера-строителя, начать преподавать филологию. Также нельзя было быть тунеядцем. Весь путь социализации предполагал не только получение профессиональной компетенции, но и её проживание с остальными, с теми, кто похож на тебя в рамках единого, всеобщего «социалистического» хозяйства. Даже подросшие дети, устраивая супружеские отношения, часто оставались жить с родителями. Одиночка – это не про Советский Союз. Его миф, его паттерн – это большая семья, в лоне которой ты находишься с бабушкой и дедушкой, как дома, так и в армии. Правда там уже без бабушки, но зато с дедушкой. Вот кстати, опять семейная семантика. Но как можно стать большой семьёй в рамках столь необъятной страны? Только если сделать так, чтобы всё было общее, т.е. чтобы никто не владел разделяющей частной собственностью.

Дача же, наряду с кухней, была для советского человека тем местом, где влияние кровно-государственной семьи ослабевало. И если кухню, то есть квартирное помещение, в СССР называли площадью, а не недвижимостью, подразумевая непостоянный, незакреплённый за человеком статус квартиры, то дачу считали чем-то более заземлённым. Дача оказалась для советского человека выверенным балансом личного и публичного, своего и общего, приватного и обязательного. Поэтому она стала фетишем, иконой скромного советского потребления. И чем богаче, чем «либеральней» становилось советское общество, тем быстрее исчезали запреты про четыре куста смородины. Если в семидесятые, запреты, бытовавшие в садоводстве моего дедушки (запрещалось даже кататься на велосипеде, что, впрочем, повсеместно нарушалось) поражали своим идиотизмом, то к восьмидесятым они почти все сгинули. Комиссия от правления уже не ходила с линейкой и не высматривала, не посадил ли кто куст картошки.

Советское общество впитывало капиталистические отношения, которые существовали в нём и раньше, но по большей части существовали нелегально, а теперь за людьми всё больше утверждалось право на интимность, на собственность, а значит на разделение, на уединённость и закрытость. Что россияне сделали, как только стало «можно» и как только они «смогли»? Понастроили заборов из профнастила. Сепарировались от общего, нарушив дачный баланс между интимным и публичным. Дачное товарищество перестало быть цельным, распавшись на частности, и, согласно болезни неофитства, стало компенсировать то, чего людям не додали в советское время. Отсюда эта визгливая зацикленность на «частной собственности», «личной жизни» и спорах из-за перенесённого на десять сантиметров забора.

Мой дед, переодевающий плавки на озере, в позднесоветское время воспринимался не как сумасшедший или извращенец, а как часть большого дачного товарищества, как член семьи, тот самый родственник, который в квартире тоже ходит в одних трусах. Может это было и неприятно, как неприятна коммунальная квартира, но это была объективная социальная действительность, а альтернативы ей не было. А когда разделение совершилось, когда онтология дачного кооператива распалась, дед в нём стал выглядеть сумасшедшим. Как шамкающий дёснами старик, который никак не освободит от себя жилплощадь. Вот ему и высказали претензию. Он должен был уважать образовавшуюся индивидуальность, в мир которой вторгался лишь потому, что эта индивидуальность паразитировала на других.

Рудименты советской дачной этики встречаются до сих пор. В городе противоестественно взять красное ведро и в одних семейниках выбросить во дворе мусор. Если бы мы вышли в нижнем белье на улицу, на нас бы посмотрели как на припадочных. Но на даче мы легко выкатываемся в труселях на участок и бесстыдно смотрим на незнакомых людей, которые идут куда-то мимо нашего огорода. А прохожие смотрят на рваные, натянутые до пуза труханы и тоже не видят ничего постыдного или сексуального. Всё же дачный баланс личного и публичного ещё сохранился. И за него надо держаться, как на явленные нам координаты русского золотого сечения.

#ПК_статья #ПК_этнография