Большая русская книга состоит из больших имён. Их упоминают каждый год и кажется, что Пелевин всё расширяется, разбухает Прилепин, намокает Улицкая, растут и множатся Быков, Шаргунов, Сенчин, Юзефович. Ещё немного и можно будет писать только так: ПРИЛЕПИН, УЛИЦКАЯ, ИВАНОВ… И под вывеской маленькими буквами название нового романа.

Если мы взглянем на русские литературные премии, то год от года в их коротких и длинных списках, которые, словно в насмешку над самой нашей литературой, называют «шорт» и «лонг» листами, стоят одни и те же фамилии. Точно также каждый год их разбавляет пара-тройка имён, про которые тут же бросаются писать, что, де, подросло новое поколение, зажглись яркие звёзды, и наш великий русский автор, который вот-вот должен написать великий русский роман, перестал шататься по лесу и наконец-то выбрел к нам, «вичам» и «манам», которые его литературу обязательно приголубят. Проходит сезон за сезоном, но репертуар не меняется – год от года совершаются невероятные открытия, да происходит ещё что-нибудь отглагольное. Вот и 2016-й объявлен годом консервативного литературного поворота, будто телега русской словесности свернула на просёлок c никому непокорившимся репьём.

Ситуация с российскими литпремиями напоминает российские выборы президента. Всем ясно, кто останется у власти, но все всё равно квохчут и уделяют внимание четвёртому новичку, который кажется гением лишь из-за того, что набрал не шесть процентов голосов, а восемь. Действительно новые и действительно яркие имена как будто легализуют истуканскую КГБ-литературу, которая радостно чествует смельчака, потому что он сам, добровольно и с сияющими глазами, даёт на себя все расклады.

Так было с Евгением Водолазкиным, который написал великий, гениальный «Лавр», тут же был приглашён в эпизод «Новая надежда» издательства «АСТ» и выдал «Авиатора», в лучшем случае хороший, филологический роман, и как-то больше не взлетал. Аналогично произошло с Гузель Яхиной, написавшей не гениальный, а добротный производственный роман «Зулейха открывает глаза», от которого приятно пахнет брежневскими духами – только действие разыгрывается не на проблемном чугунолитейном заводе под Омском, а через трагедию репрессированных при Сталине татар. Но что сейчас с Яхиной? Да как-то и ничего. Перестала сверкать татарская звёздочка. Была таинственная Фигль-Мигль, писавшая такие же славные таинственные тексты и как-то вдруг опресневшая, ставшая обычной, такой же, как и все остальные. И, наконец, предпоследнее открытие – великолепный Михаил Однобибл, человек с талантом и биографией, написавший альтернативную Кафке «Очередь». Не стоит сомневаться, что и его ждёт судьба всех предыдущих открытий. Ждёт она и совсем свежий роман ещё более-менее молодого автора Алексея Сальникова.

Он написал смертельно великолепную книгу «Петровы в гриппе и вокруг него». Великолепно даже то, что Сальников начал, как и полагается русской литературе, не с книжных, а с провинциальных библиотек. Текст в двух частях был опубликован в сильном толстом журнале «Урал», что есть некая дань нашим порядкам: раньше тексты печатались в толстых журналах, их читали, обсуждали и только потом выходило отдельное издание, которое было некой санкцией, разрешением – автор справился, ему можно. Сейчас секса нет: кончили в типографии набирать текст, вот и родилась новая книжка.

Сальников вообще поэт и это для него второй роман, что только добавляет оптимизма. К тому же Сальников уралец, провинциал, который смог описать свою провинцию так, чтобы в ней всё ещё не хотелось жить. А то есть у зауральской, особенно сибирской литературы, беловская любовь к домам, завалинкам и траве, которую так славно косить на закате. Ох, как славно косить траву на закате! Вот об этом новый роман: «Скошенный закат». А у Сальникова хоть и даётся подробная, даже хтоническая карта-вскрытие Екатеринбурга, но она не заставляет умилиться или ужаснуться тех, кто в этом городе никогда не был и не побывает. Это просто детальная схема, почти карандашный маршрут, по которому можно проехать из пункта «А» в пункт «Б», чем герои представленного романа чаще всего и занимаются.

Так вот, живёт в Екатеринбурге семья Петровых и живёт она там перед самым Новым Годом. Но тут беда: заболел отец-Петров, автослесарь, рисующий странные комиксы; заболела мама-Петрова, библиотекарь, пытающаяся унять тягу к крови; заболел сын-Петров, которого не интересует ничего, кроме игр на телефоне, да и то скучный серый тетрис. Петровы спорят, лечатся, идут на ёлку, идут с ёлки, ездят в троллейбусах и автобусах, покупают чекушку в магазине и периодически вспоминают прошлое. В общем, особых действий в романе не происходит: Всё действие можно уместить на десятке страниц.

Но при этом Сальников создал, пожалуй, самый подробный, разобранный до атомов мир, который ещё никто в русской литературе с такой дотошностью не описывал. Такого даже у Набокова с его выхолощенным стилизмом не встретишь. Это ближе к Гоголю с его длинными, по полстраницы предложениями, которые порой дают разбирать на «подлежащие и сказуемые» в качестве лит-экзамена. Запятая тянет за собой запятую, текст вяжется, течёт, и в промежуток между знаками препинания Сальников умудряется вплести узор, который всем нам так хорошо знаком:

«Художник, по словам водителя, был не так уж плох, но не мог рисовать ничего, кроме уральского леса, и ладно бы любого леса, нет, художник рисовал только осенние уральские лесные пейзажи, изредка изменяя им с натюрмортами на тему «Дары природы». Стоит ли говорить, что дары природы тоже были уральские и лесные: грибы, рябина. Художник говорил, что тема уральской осени неисчерпаема. По основной своей специальности художник был плотник, сколачивал гробы. Когда водитель упомянул об этом, в Петрова вкралось подозрение, не оформлял ли этот плотник в свое время районную столовую, куда Петров, тогда еще школьник, ходил обедать на заводские талоны матери. В этой столовой стены были покрыты узкими рейками, лакированными под дуб, а на стенах висели осенние пейзажи и портреты корзин с грибами и кисточкой рябины сверху. Несколько выделялась из этого только огромная копия картины «Три богатыря», присобаченная возле входа, и транспарант, который Петров не смог бы процитировать дословно, однако помнил, что там что-то говорилось про трезвость. В детстве и транспарант и три богатыря как-то складывались у Петрова в одну общую картинку, ему казалось, что три богатыря иллюстрируют транспарант, что Алеша Попович, слегка оползающий в седле, – пьян, и «Три богатыря» – этакая сатира, призывающая не походить на Алешу Поповича. Сам того не замечая, Петров уже походил на Алешу Поповича своей позой, которая становилась все более неустойчивой с каждой выпитой рюмкой».

Всё так. Были столовые, оббитые лакированными рейками, были картинные дары природы, если не уральские, то сибирские или родом из средней полосы, и борщ был, почему-то совсем не похожий на тот, который готовила мама, и две котлетки, плюхнутые в просвечивающее до тарелки пюре. Причём котлетки напоминали чьи-то выпученные отколупленные глаза. Вот как-то так пишет Сальников. Только он бы ещё добавил, что бесцветное пюре и коричневатые котлетки смешиваясь, давали полувегетерианский сок и этот сок обязательно что-нибудь напомнил главному герою, и он рассказывал бы уже не о заводской столовой, а о заводских мужиках.

Сальников подробен не графомании ради, а потому что сюжет, да и фабула романа скрыты в деталях, незаметно рассыпанных по тексту. Это как подойти вплотную к бескрайнему полотну из бисера и не увидеть ничего кроме ярких бусинок, но если отойти, желательно метров на десять, то останавливаешься, оглушённый раскрывшимся замыслом. Увы, средь тысяч и тысяч деталей найти те узловые моменты, которые выделил автор, становится проблематично, а под конец даже невыносимо. По идее бы всё перечитать, отыскать спрятанные подсказки, но сил вновь пройти сквозь густонамазанный текст уже нет.

К сожалению, автор порой проговаривает слишком много, не держит свой удивительный темп и словесное волшебство исчезает. Вот одна из многочисленных проговорок: «Ей нравилось, какие у него широкие плечи, как от него пахнет стандартным таким дезодорантом в синем баллончике, который обычно дарят мужьям на двадцать третье февраля». Синий баллончик – и всё, дальше не надо, это так обычно и…. необычно, и в голове сразу картинка. А про 23 февраля уже тысячу раз было. Существенно портят роман словесные отсылки к современной западной поп-культуре и словечки из сетевого новояза. Выражения типа «секс в стелс-режиме» смотрятся намеренным самобичеванием в цветущей сложности таких вот отрывков: «Но этот вот секс в стелс-режиме был единственным послаблением, которые они себе позволили, пока хороводились возле сына и его болячки. В основном они вели себя как в гостях у дальних родственников, словно сын и был этим дальним родственником и его нельзя было беспокоить по пустякам, поэтому Петровы аккуратно передвигались по дому, осторожно смотрели телевизор, Петров поймал себя на том, что даже страницы книги (это была «Гламорама» Брета Истона Эллиса, купленная только по причине того, что Петрову понравилась обложка) перелистывает осторожно, будто шуршанием может как-то навредить общему состоянию Петрова-младшего».

Ну да ладно, это лишь досадные мелочи.

«Петровы в гриппе и вокруг него» это такой текст-ностальгия. Мы живём в мире, который меняется во всём, кроме главного, поэтому любой ностальгический мотив срывает аплодисменты. Время перемен – это время воспоминаний, и когда вылавливаешь из «Петровых» давно позабытую деталь, волей-неволей улыбаешься. Это как услышать: «А голову ты дома не забыл?» и, не оборачиваясь, понять, что где-то рядом прошёл учитель. Сердце трепещет, когда читаешь о кухонной плитке с перегоревшей спиралью, о медном писающем мальчике на двери туалета, и о том, что стол терапевта закрыт стеклом, под которым лежат справки и фотографии, и о том, как мохеровый шарф колет детское горло, и о том, как говорит продавщица с буклями на голове, как пьют автослесари и как бабушка на даче ничего не даёт делать и при этом ворчит, что внук ей не помогает.

Советский, послесоветский и российский быт описан настолько точно, что даже сравнения не подобрать. Просто точно. Но как бы и что? Тоже самое смогла бы сделать видеокамера. Тогда как Сальников, весь роман описывая типичные диалоги и типичный иней на окнах троллейбуса, сплетает нечто ужасающее, страшное, нет… даже так – болезненное. Болезнь пронизывает как лёгкие героев, так и их сущность, они ненормальны, и эта ненормальность показывается из нормальности, из того, что мальчик суёт руки к морковке, которую в этот момент режет мать. Она действительно может отрезать сыну палец, а ведь все мы так делали в детстве – тянули руки к огурцам и помидорам, когда их шинковала мать. И сразу вскрывается необъяснимая бытийная жуть. Дрожь проходит по позвоночнику – было, было, всё это было и как страшно сейчас это вспоминать!

Библиотекарша, коллега Петровой по работе, постоянно вяжет свитера и шапочки, но на многочисленных фотографиях её родных никаких свитеров и шапочек нет! И с этим мы сталкивались в жизни, и это, если подумать, загадочно и страшно. Либо никто не носит эту одежду, либо внуков и детей у всевозможных библиотекарш и вахтёрш нет, а лязгают спицами они в пустоту, что вообще уже нечто демоническое. Так вот незаметно, прямо из кухни, где всегда лежат ножи, да из давнего знакомства с надоедливым товарищем, вырастают истинные причины болезней Петровых. Если грипп можно вылечить, то болезнь духа – только передать, и бедные Петровы, особенно мать, иногда с ужасом смотрят на сына, которому, вполне возможно, передалось всё самое жуткое и невидимое.

А за ними, в свою очередь, смотрит кто-то ещё, кто-то внешний, расположенный вне рамок людской морали и психики.

Есть ведь в нашей жизни такие непонятные персонажи с которыми мы, повстречавшись на улице, здороваемся за руку, о чём-то говорим и даже вежливо смеёмся, хотя в сущности даже не помним, как зовут собеседника. В памяти осталось давнее, возможно случайное рукопожатие, которое порой вновь сводит вас вместе, и этот незнакомец, что-то нам говорящий, вполне может быть убийцей, мерзавцем или вот античным богом, который вдруг проявляется средь декабрьского Екатеринбурга Петровых.

И всё замечательно, и сделан роман великолепно, да только вот, выкарабкавшись из смотровой ямы, всё же не понимаешь, зачем это было написано. Неужто для того, чтобы на нас, читателей, со всеми нашими пороками сердца и духа, тоже мог кто-нибудь посмотреть и тяжело вздохнуть, не боясь при этом заразиться?

Очень хорошая книга.

#ПК_публицистика #ПК_библиотека