– Ты, Полюшка, с покойниками-то не шути.

Тётушка Груня мелко, старчески так улыбалась. Она была одной из тех добрых соседок, вечно вздыхающих «по сиротке», сующих липкие карамельки мне в кулак и присматривающие за «нерадивой отроковицей», отцу которой выпала нелёгкая доля неженатого, завидного сварщика на трубопрокатном заводе.

О, они – няньки мои, все были невероятные. С каждой хоть роман пиши. От типичных советских баб, ещё не сложивших на антресоли свои буфетные чепцы, навсегда заиндевевшие от крахмала, и до совсем убогих полусказочных старушенций, любивших по вечерам собраться за довоенными круглыми столами и перекинуться в дурака. Тогда звонко стукала колода о старое дерево, иногда звучал матерок и поминутно искались очи. Так они очки называли – очи. «Где-е мои очи!?», – вскрикивала одна, и тут же за ней начинали кряхтеть другие, щупая свои седые головы, шаря под стульями, будто были старухи древними сёстрами горгон и гесперид, выронившими единственный драгоценный глаз.

Помимо игры в подкидного, Грайи любили рассказывать страсти. Нет, не всю эту современную послеперестроечную шелуху о чёрных простынях и мальчиках с лошадиными зубами. Это были настоящие страшные истории, от которых взаправду веяло могильным холодом, сладким мертвячьим духом и тяжёлой, земляной жутью.

Груня же отличалась от них всех. Она как будто была юродивой, кликливой. Её чурались за любовь к кладбищам и таким местам, куда нормальный человек не ходит. Её боялись, но когда припирало по женским делам или исчезал очередной пьяница-муж, то к оббитой в крапчатую клеёнку двери Груни, выстраивались разодетые матроны, держащие подношения. Кто банку с огурцами, кто пупырчатую, ощипанную курицу. Денег она не брала: «Грязь всё, антихристовы бумажки. Хотя я с чёртом и на короткой, хромой ноге, а даже он не взял бы, вот и я не беру».

И, конечно же, Груня знала множество случаЁв из жизни. Из своей жизни, из жизни всех крепко сбитых природой женщин её рода, не растерявших за две войны, коллективизацию, революцию и продразверстку чутьё «иного» мира. А ежели Груне выпадала доля смотреть за девкой без матери, то есть за мной, она неизменно брала меня на погост. Я тренировалась считать по датам на надгробиях, Груня собирала травы, землю, щепки с крестов и, конечно же, «учила».

– Вот ты думаешь, что по-простому всё. Закопали, помянули и дальше пошли? Эх, молодые-сопливые, не приходили к вам покойнички, но ничего, придут ещё. У могильной-то плиточки все плакать будете, что дедок-бабок своих забросили. Ох, помру я, кто меня помянет? Ты что ль, несчастненькая? Ну вот, вот, послушай, как правильно, глядишь за тобой-то мне и покой будет, коли выучу тебя.

В такие моменты главное было жалобно заканючить, навести Груню на нужный лад. Лад истории.

– Баб Груша, а ты расскажи! Расскажи, а я тебя схороню. Я ведь уже знаю, что в Духов день делать и как блины печь, с какими словами. Ра-а-а-ск-а-а-жи-и-и-и-и-и-и-и-и.

Груша быстро сдавалась.

– Слушай, коровушка! Мать-то моя с бабкой в контрах были. А всё из-за тятьки моего, земля ему пухом. Уж больно интеллигентного виду был. Пальцы тонюсеньки, очки в оправе, штаны клетчатые, клифт вильверкотовый. За очки бабка его совсем загрызла бы, ну сама посуди, кто ж бабу деревенску, какой бы красавицей не была, в очах сватается? Ну, дык, цапались две матери-то, а старшая возьми и помри. И плохо померла, без родных. Ишь, как бывает, сама себе обиду выдумала, а она её и придушила. Мать тогда на работах была, а когда вернулась, уже схоронили бабку добрые люди-коммунисты, а отпеть не отпели. Пришлось заочно отпевать. Научили, конечно, матушку, как по-людски сделать. Взять земли святой, да на могиле крестом насыпать ровнехонько, а сустаток в ножки кинуть, да за упокой молитовку прочитать. Мать и сделала все, понадеявшись вздохнуть спокойно. Да только – шиш. Глупая тогда ещё была. Научить то её научили, да видать на скору руку. Стала бабушка матери снится. И всё странно. Стоит на камушке махоньком, сама вся верёвками связана и мычит, будто рот зашит. Совсем мать снами измучилась. Помню, выйдет из спаленки вся в слезах, вечером в спаленку – опять зарыданная вся. На сорок дней поехала она на могилку. Да с ней дедок увязался, травник наш деревенский… ох, всему меня научил, знал, что мать мучается, вот и поехал с ней. И просит: «Ты, Марфонька, покажи как сделала?». Мать и показала. Встала «на голове» и давай посыпать, а дедок ей: «Чего ж ты, дура, на голове-то прыгаешь? Думаешь, куда памятник воткнули, там голова? Ты, дубина, землю ей на лицо насыпала». Мать-то и поняла, чего бабка во сне мычала. Взяла снова земли, помолилась с дедком, прощения попросила: «Не серчай, мамочка, прости Христа ради, не ведала я». И снова посыпала, на тот раз верно. Той же ночью снится матери сон, словно бабка кругами у берега моря ходит, а к воде не решается приблизиться. А вкруг воды лодочки и все люди, сотни людей, смеются, играются. Бабка увидела мать и кричит: «Эх, ты, лошадь глупая, насыпала мне земли в рот, я тут позорилась перед честными народом. Не поговорить, не песню спеть, все червие сыпалось. А теперь рот свободен, а ходу мне нет дальше, всё от твоей бестолковости». И как вдруг запричитает горько: «Схоронили меня не по-человечески, а все от твоей интелехенции в очках. Как мне покой найти? Где платье мое отпевное? Где полотенце? Как я перед Богом то срамная предстану?». У матери тут как глаза открылись – стоит бабка вся голая, да грязная, а за ней по воде огонь идёт, вроде как не подпускает ее к другим «душам». Проснулась мать, сразу бегом в церковь, там как раз покойничка отпевали, попросила родных его, чтобы для рабы Елизаветы подарочек взяли. Те люди, видать, знающие были, не из современных, сжалились, да в гроб, в ноги дарственное положили. Так всё и успокоилось. Ну как успокоилось… до самой своей смерти мать с бабкой ругались. То потому что поминаем невкусно, то из-за меня, то вдруг, что мать не так ремонт в избе навела... властная была бабка-то, всё любила в узде держать. Поди и сейчас препираются, родные мои. Поняла ли ты, ребёнок, сказ?

Груша улыбалась своим полубеззубым ртом.

– Не шути с покойниками, не забывай их, ведь коли забудешь – конец им. Без памяти людской тяжко на том свете, хуже ада. Без памяти уж никакой надежды нет.

Это я запомнила. Без памяти нет надежды. Потому помню своих мертвецов, и чужих помню, авось и меня не забудут.

#ПК_свидетельство #ПК_творчество