Ни у кого не вызывает сомнений, что подарок, сделанный ребёнку от чистого сердца и подарок, который вручили ему, чтобы прославить депутатскую рожу, неравны. Хоть действие было одно и то же, его разделяет посыл: благородная деяние и корысть. Но если перенести этот принцип на плоскость насилия, скажем, насилия революционного и насилия, которое творится начальством в тюрьме, «насилие» снова не будет равно «насилию», хотя для большинства описанное, возможно, покажется одним и тем же действием.

Итак, сам по себе какой-то акт может иметь полярные значения, если он обусловлен разными знаменателями. Убийство, совершённое при защите своих близких совсем не равно убийству ради наживы, хотя в обоих случаях человек насильственным способом лишился жизни. То есть всегда важен мотив, интенция, посыл, направленность, которые могут кардинальным образом изменить действие, и оно уже не будет идентичным такому же действию, но с другим вектором.

Вообразим типичное уличное побоище между протестующими и ментами. Если исключить из толпы тех, кто там по приколу, чисто для адреналина и разбоя, а из ментов удалить тех, кто тупо отрабатывает деньги и оставить идеальную платоновскую ситуацию, то расклад будет таким. Мент, колошматя дубинкой протестующего, отстаивает порядок, сложившуюся иерархию вещей, то есть Систему, а протестующий, колошматящий дрыном мента, положения этой Системы оспаривают. Сферический мент полагает, что он защищает порядок от хаоса, от ещё большего зла и большой крови. Кубический протестующий полагает, что защищает справедливость от злобного режима, который хочет растоптать цветы добра. Между симметричными действиями образуется разница: один и тот же рубящий удар начинает означать совсем разные вещи.

Разница может быть ещё тоньше. Причудливым образом расстрел перестаёт быть равен расстрелу, если первый состоялся в подвале по приговору внесудебной тройки НКВД, а второй был совершён в лесу по приговору тройки партизан.

Как НКВД, так и условные партизаны руководствуются принципом справедливости (если учесть, что придуманная ситуация объективна и идеальна) и полагают, что ради общего блага целесообразно убить отдельное лицо или группу лиц. То есть вроде как направленность действия примерно одинакова. Тем не менее, производимые акты друг от друга отличаются. Ведь суть не только в действии и не только в интенции, но и в том, откуда они исходят.

В случае НКВД за его частным приговором стоит титаническое тоталитарное государство, где никто до конца не обладал личностью, кроме одного-единственного человека. Расстрельный приговор выносится не самой тройкой, а тем довлеющим авторитарным духом, который пронизывал всё общество и государство. Это не людское усилие, а безсубъектная воля огромного механизма, который настолько безразмерен, что в нём терялся любой, опять же, кроме единственного, голос. Тем самым насилие перестаёт быть актом, связанным с личностью. Даже если бы отдельный троечник и захотел бы как-то воспрепятствовать тому, что он претворял в жизнь, это бы у него не получилось – один винтик не может помешать работе всего завода. Но зато у такого человека нет и персонифицированного чувства вины. Он ведь всего лишь исполнитель, проводник рока, который зародился не в нём самом. В случае нацистов это проявилось в знаменитом оправдании: «Я просто выполнял приказы», когда никто не брал на себя ответственность за конкретные убийства, предпочитая делегировать её неясным общим принципам и механизмам.

А вот за приговором условных партизан пока ещё не проглядывается крепостной структуры. Их приговор не безличный, даже если его выносят от имени партии или воображаемого народа. В таком приговоре всегда проявлена личность, собственное усилие. Приговор порождает воля отдельного человека или группы лиц. И результат может быть самый разный – как смертельный, так и не очень, потому что не сформировано то государственное устройство, которое бы делало насилие промышленным и безличным. Партизанский приговор выносится на свой страх и риск, потому что за него может покарать институция, недовольная, что у неё отбирают право на создание чрезвычайной ситуации. Это приговор не распорядка, а преодоления, такой приговор, который не подтверждает сложившиеся государственные и общественные отношения, а низвергает, оспаривает их.

Таким образом можно разделить феномен насилия на два больших потока. Государственное насилие это насилие авторитарное, защищённое устоем и нисходящее сверху-вниз, а насилие негосударственное – своевольное, незащищённое распорядком и потому восходящее снизу-вверх. Можно даже в виде тезисов. Насилие сверху: от имени официальной институции; за сохранение порядка; личной ответственности нет, либо она минимизирована; насильственное действие порождается не волей, а приказом. Насилие снизу: от имени неофициальной или неформальной структуры или одиночки; против существующего порядка; колоссальная личная ответственность вплоть до собственной смерти; самостоятельность в совершении акта насилия.

Поэтому Иван Каляев, разорвавший на части великого князя может быть святым, а государство, приговорившее его за это к смерти, нет. У партизана всегда есть преимущество перед карателем, у повстанца перед регуляром, у революционера перед охранителем. Мы инстинктивно симпатизируем более слабым и менее многочисленным, более смелым и менее защищённым, более безрассудным и менее боязливым. В насилии восходящем наблюдатель всегда увидит личность, поэтому имена революционеров, как проигравших, так и победивших, известны шире, нежели имена те, кто с ними боролся. Все знают Че Гевару, но мало кто вспомнит, кто именно его поймал и расстрелял.

Отсюда можно сделать важный вывод: не имеет особого смысла против ли ты насилия, либо за него. Важно, различаешь ли ты насилие институализированное, насилие ментов, армии, концлагерей, насилие государственное и закрытых иерархических групп и насилие неформальное, порой не менее жестокое, но освобождающее – если не общество, то хотя бы самого человека, который из выполняющего приказ инструмента или инструмента, пользующегося своим положением на столярной полке, наконец-то становится личностью. Невозможно остаться человеком, осуществляя вертухайский приказ на расстрел человека, но можно – если выстрел в вертухая сопровождался личным выбором, борением, особой экзистенциальной трагедией. Но, что ещё важнее, насилие это отнюдь не прерогатива дубинки или нагана.

Если обратиться к постструктурализму и Мишелю Фуко, власть не накапливается в самом государстве или каком-то его отдельном аппендиксе – полиции или разведке. Власть и связанное с ней насилие разливается во всём социальном пространстве, укутывая и эксплуатируемого и эксплуататора, революционера и реакционера, вообще всех, кто находится внутри социальных отношений, обусловленных этой властью. Даже её свержение, то есть восходящее насилие, отнюдь не означает освобождения, потому что аргументированное насилие, направленное против насилия институализированного, притязает лишь на иную форму распределения власти. Более того, согласно теориям Фуко власть не просто занимается побиванием дубинками, но для начала она производит тех, на кого эти дубинки можно обрушить. Ведь условные протестующие не возникли бы, если бы не было действующей власти и действующего насилия – того, что, собственно, и мобилизовало людей на протест. Так власть производит того, кого может и хочет репрессировать. Любой дискурс и любой его проводник – революционер или тиран – создают насилие и легко меняются друг с другом местами, потому что, оперируя восходящим или нисходящим насилием, редко ставится под вопрос сам принцип власти, который, впрочем, согласно мысли Фуко, всеобщ и анонимен.

Но в таком случае доступно ли нам говорить о насилии, которое может быть освободительным и экзистенциальным? Можно ли говорить о насилии, которое будет чем-то большим, нежели животным желанием покрыть Другого и тем утвердить свой статус? Существует ли форма насилия, которая не порождала бы ещё большего насилия?

Для этого нужно ответить на два вопроса. Первый из них таков: «А для чего вообще производится восходящее насилие, насилие снизу-вверх?». Оно возникает для того, чтобы скорректировать или свергнуть институциональное насилие, насилие сверху-вниз и заменить его какой-то новой структурой. Грубо говоря – восходящее насилие хочет смены правительства, президента, а в наиболее радикальных случаях хочет смены социальных институтов. Но даже такой исход в сущности не решит главной проблемы, тех властных и насильственных отношений, которые в совокупности пронизывают поле социального. Власть – это не только политическая власть. Это власть семьи, начальников, тюремщиков, психиатров, власть знающего перед не знающим, власть между матерью и ребёнком, между считающимся красивым и не считающимся красивым, между мускулистым мужчиной и не мускулистым мужчиной, между калекой и здоровым. То есть политическая власть не берётся из ниоткуда, а естественным образом выматывается вот из этого вот властного клубка, куда прочно впутан каждый человек, существующий в социальном поле. Нам кажется, что власть опутывает нас извне. На самом деле она тянется из нас, как из жопы тянется глист.

И здесь возникает второй вопрос: «Как насилие связано с властью?». Существует стереотип, что напрямую и вообще самым непосредственным образом, но нет – насилие не равно власти. Уместно вспомнить философа Александра Кожева, который повлиял на упомянутого Фуко. По Кожеву власть не связана с насилием, потому что если заставить кого-нибудь выполнить свою волю при помощи кулаков, то это будет обыкновенное физическое воздействие. Отношения власти тоньше – это когда воля субъекта исполняется добровольно, со рвением, которое не подкреплено палкой, когда субъект остаётся неизменным, а исполнитель выполняет требуемое без физического понуждения. Поэтому власть всегда легитимна, ибо если во власти сомневаются, то подчиняются ей уже не добровольно, а из-за угрозы санкций, следовательно, подчиняющиеся становятся объектом, на который направлена не власть, а нисходящее физическое насилие. Отец, который бьёт сына и тем держит его в подчинении – не власть, а насилие. Отец, который одним лишь словом побуждает сына добровольно совершить какое-то действие, является властью.

Итак, что мы имеем? Существует насилие восходящее и нисходящее. Восходящее насилие оспаривает сложившиеся иерархии, а нисходящее их защищает. Насилие сверху-вниз безвольно и безсубъектно, выражает позицию господствующей структуры, а насилие снизу-вверх субъектно и самостоятельно и тем самым часто революционно. Но насилие, обращённое против «власти», коренным образом эту власть никогда не изменит – вооружённая критика выступает лишь за новое упорядочивание отношений, суть которых не пересматривается. Атакуя с помощью насилия политический институт, можно свергнуть лишь вид политической власти, а не саму власть, которая рассредоточена на микроуровне, где соотношаются ребёнок и родитель, любовник и любовница и кондуктор с безбилетником. Именно из таких отношений, проросших на поле социального, вылупляется, а порой и залупляется политическая власть. Но она не равна насилию, а гораздо разнообразнее, многогранней одних лишь репрессий. Если бы политическая власть была подобна рэкетиру или гопнику с ножом, то её, как и всякого явного врага, давно бы сокрушили, пусть даже ценой многих жизней. Власть проникает в социальное искусом добровольного и справедливого подчинения. Власть рассредоточена так, что у неё нет сердца, куда можно было бы нанести удар и выиграть великую эсхатологическую битву.

Получается, насилие, пусть восходящее, бесполезно, если им не решить ни одну из сколько бы то ни было серьёзных задач?

Вполне возможно, что так. А возможно, что и нет.

Для понимания снова придётся отступить немного назад.

Что было бы с большевиками, если бы они не победили и не стали властью? Обычно уверяют, что тогда о них бы никто почти и не знал, но большевики к 1917-му были серьёзной, известной партией, имеющей своих террористов и своих блестящих теоретиков. Наоборот, если бы большевики не победили, а властью стал бы кто-то другой, сегодня большевики воспринимались бы как альтернатива, как ещё один возможный вектор – возможно многим он бы даже казался вектором демократическим. И не было бы ужаса ломки традиционной крестьянской общины, ужаса репрессий и государственного террора, а было бы лишь чистое, незамутнённое воображение с Богдановым и Горьким. Было бы такое же воображение, которое сейчас есть у эсеров, которых порой любят и о которых порой пишут, ибо они не успели запятнать себя большой кровью и потому желанны, альтернативны. Какая колоссальная разница между Савинковым-террористом и Савинковым-чиновником! Какая разница между конём бледным и унылым подсчётом гужевых министерских повозок.

Иными словами, задача – проиграть. Задача бороться, но не стать властью. Достигнуть вершины и обломать ожидания всех, но, главное, ожидания самих себя. Задача быть как Юкио Мисима. В хорошем смысле слова.

Кажется, что эта задача уже выполнена, потому что любой субъект, выбившийся из общего ряда, вынужден либо потреблять практики повседневности, которые навязываются ему дисциплинарными отношениями (отслужить в армии, ходить в школу, иметь такой-то вид и не иметь таких-то мыслей), то есть по факту стать унылым и тщедушным, либо этому распылённому и неявному насилию как-то сопротивляться. Вот в этом-то сопротивлении и должно родиться поражение. Поражение без борьбы – это просто отчаяние. Поражение нужно заработать. Оно не даётся за фук.

Поэтому восходящее насилие, кристаллизующееся в различных практиках, не должно приводить к т.н. «победе». Эта «победа» всё равно не победа, так как меняет шило на мыло, не производя подлинной революции на микроуровне, не распутывая тот властно-насильственный клубок, с которым мы все прочно повязаны. Можно сменить правительство, можно огреть дубиной мента, но по факту те причины, которые вызвали подобные действия, всё равно не решатся, как не решится уравнение, если колотить по нему учебником математики. Просто революционер в сотый раз станет палачом. Ведь восходящее насилие, добираясь до верхней точки, как всегда обрушивается вниз грохочущим красным водопадом: как смелы и удивительны были большевики в своих инвективах к царизму, и как отвратительны они стали, когда сами добрались до подвалов.

Восходящее насилие мобилизует. Это особый, очень древний способ коммуникации, который рождает понятные отношения между своим и чужим, нашим и вражеским. Главное в этих отношениях вовремя остановиться. Главное, дойдя до верхней точки, полностью выразив себя и некие идеалы в экзистенциальном борении, не сорваться вниз, не стать таким же, как и то с чем ты боролся, а отступить, скрыться, исчезнуть, погибнуть, сжечься, умереть, но не предать и не предаться. Герои не нужны. Герои – это производная от жалкой буржуазной морали. Нужны проигравшие. Те, кто в нужный момент откажутся от власти соблазна. Тогда насилие становится не просто биологической потребностью утверждения своего «Я», а способом преодоления микровласти, которая даже критику существующего порядка подозревает в том, что это всего лишь желание стать новым царём.

А пока можно одним ударом разрубить все те пакостные отношения, которые исходят от нас и обвивают нас на протяжении всей жизни. Мир до сих пор пугает жертва. Особенно напрасная жертва. Но мир ещё не пугала жертва, которая только что должна была стать победителем. Вы думаете, что кому-то нужна власть, насилие и возможность осеменять законодательство? Нет, человеку сладостен космос, грибы и наган.

Дать кому-нибудь по морде просто. Проиграть – вот что сложнее всего.

#ПК_статья #ПК_теория #ПК_библиотека #ПК_фильм