В этот день родился один из самых удивительных и один из самых забытых европейских писателей. «Рыцарь нищеты» – так выразился о Леоне Блуа наш свободник Николай Бердяев. Удивительно, но за сто лет о Блуа на русском чего-то нового так и не сказали. Разве что в середине нулевых вышла тоненькая книжечка «Кровь бедняка», да можно насобирать отрывков по разным сборничкам или прочитать рассказ «Пленники Лонжюмо». А ведь Леон Блуа человек, которого постоянно цитировали и на которого ссылались Юнгер, Борхес, Карл Шмитт, Ла Рошель и прочие, прочие, прочие.

Если добавить немного биографии, то Леон Блуа родился во Франции в 1846, а умер в ноябре 1917. Вроде бы и ничего особенного, умер на заре самого интересного, но на последний вопрос о том, что он чувствует перед смертью, Блуа ответил: «Бесконечное любопытство». Хороший ответ для человека, по молодости отправившегося добровольцем на франко-прусскую войну. Но и это не до конца характеризует Блуа. Француз с ницшеанскими усами больше всего напоминает… юродивого. Жил впроголодь, кидался какашками в церковь, истово верил в Бога, был любим и гоним, верил, что деньги – это отчуждённая у верующих кровь Христова, но сам от богатства бежал. По всем правилам Блуа должен был стать почитаемым на Руси писателем, а стал ещё одним имечком в лексиконе носатых литературоведов.

Блуа сознательно прожил жизнь в полной нищете. Будучи огненным католиком (возможно последним великим католиком) Блуа решил отказаться от денег и жить на подаяния и в долг. Из редакций, где он периодически работал, его выгоняли, так как Блуа отказывался писать заказуху, а то, что он делал самостоятельно и для души, далеко не всегда брали в печать. Ну как французские еженедельники могли бы опубликовать такое: «Буржуа – это свинья, рассчитывающая умереть от старости»? Читатели же отпишутся! Что подумают люди!? А что скажет добропорядочный кюре?

«Крепко любя Бога и людей, Блуа ненавидел мещанский, бескрылый приходно-расходный строй и нашего буржуазного общества, и наших душ. Он был католиком, страстным, порой до фанатизма, до слепоты. В его книгах — то просветленная бестелесность французского средневековья, то деловой мистицизм, земное безумье святой Терезы или святого Хуана. «Католик», но в списке книг, запрещенных Католической Церковью, значатся и его книги. Слишком горячи и бурны были его воды для сонных бассейнов Рима. Тяжка была его жизнь одинокого нищего. Как мог он забыть, что его мальчик умер, пока он рыскал по огромному Парижу, разыскивая сто су на молоко и лекарство? До смерти нужда не отпускала его. Ненавидящий, он был многими ненавидим; вокруг его имени устроен был заговор молчания. Блуа не уступил — свой крест нищеты и одиночества пронес он до конца».

Так свидетельствовал о Блуа знавший его Эренбург.

Блуа был католиком, но Другим католиком. Церковь он презирал, справедливо находя в ней все признаки вырождения, хотя никогда и не отрекался от авторитета Папы Римского. А вот верующих рэкетиров он называл не иначе, как «продавцами небесных контрамарок». Блуа считал, что вера может быть, как холодной, так и огненной, но никогда – тёплой. Писатель признавал лишь идеал Христа, которому пытался следовать в эпоху, когда с конвейера уже сходил «Форд Т». В небе летают самолеты, а Блуа зачем-то пишет: «Я войду в рай в короне, сотканной из человеческого кала»; везде миллионные армии, телеграф, электричество, а Блуа заявляет: «Бывают такие события в истории, от которых начинают блевать даже вулканы». Если бы Блуа жил сегодня, то такие персонажи как Илон Маск или Марк Цукерберг просто постыдились бы появляться на свет. Ведь что такое прогресс? Всего лишь спектакль для растерявшихся блошек.

Блуа был уверен, что разгоняющаяся машинерия лишь прикрытие, камуфляж некой тотальной болезни. Из Европы она ползёт по железнодорожным венам, движется от вокзала от вокзалу. Это болезнь скорости, безумная тяга к убыстрению жизни, которая, якобы, должна стучать, как колёса паровоза. И куда же спешат эти странные люди? Зачем они толпятся у касс? Неужто кто-то думает, что пароход или автомобиль ещё могут отчего-то спасти? Дело ведь не в доступных курортах и не в жажде путешествий. Блуа полагает, что люди имманентно испытывают страшную, неизъяснимую, сосущую, болезненную черноту, которая медленно поглощает их души. Душа человеческая пытается сбежать от надвигающейся, но непонятной опасности, от невыраженного и безмерного сизого ужаса, который вот-вот придёт и поглотит всё сущее. На заре ХХ века этот близящийся ужас чувствовали единицы – ужас тоталитаризма, концлагерей, супермаркетов, голода, ужас расчеловечивающей войны и теплохладности. И вот когда всё это придёт, а оно обязательно придёт, людям не помогут «осчастливившие» их машины. Напротив, ужас явится под фюзеляжами самолётов и в зарешёченных вагонах без номеров. Убежать не получится. Разве что, замечает писатель, есть смысл укрыться у престола Бога. Но есть ли касса, где продадут такой билет?

Потому-то в до сих пор не переведенных дневниках Блуа радуется двадцатому апрелю. В этот день до писателя дошло известие о смерти Кюри. «Сатанинский изобретателя радия» очень не нравился юродивому французу. Он, как Ницше или Леонтьев, почуял, что великая культура вот-вот издохнет. Её прикончит не варвар с азиатским прищуром, а порядочный буржуа, служащий приказчиком в скобяной лавке; химик, который докажет, что любовь – это химическая реакция в мозгу; физик, который объяснит откуда взялась Вселенная. Только кому это будет интересно? Молодому человеку с блядскими усами? Клерку из «Société Générale»? Арендодателю из пригородов Парижа?

Грядёт царство среднего человека. Это не Антихрист, не безбожник – те хотя бы устроили бы резню и овладели Землёй через кровь. Грядущее зло страшнее. Оно неявно. Его не вытравить, не отстирать. Ведь буржуа часто упоминает Бога, носит крестик и даже посещает службу. Но, кричит Блуа, вера-то у него тёплая! Не холодная, не горячая, а самой удобной температуры! Такая, что не ожжёт кожу! Комфортная вера в 36,6 градусов! Для характеристики подобных субъектов Блуа не жалеет гноя. Он вообще страшно метафоричен. Без сомнения, Блуа самый блестящий и точный критик буржуазности, понимаемой, как духовная единица. Он круче Зомбарта, Селина или Дебора. Круче, потому что писал с самого дна, куда никто из перечисленных, даже Селин, не забирались. Чего только стоит знаменитое:

«Буржуа любит говорить: “Я не хочу умереть как собака”. Позволительно спросить себя: почему человек, живший как свинья, не желает умереть как собака?».

Образ свиньи и собаки любим Блуа. В «Крови бедняка» он подробно расписывает специальное кладбище для животных, смакуя дурацкие эпитафии:

«”Чем больше я узнаю людей, тем больше люблю свою собачку”, – сообщает нам памятник Тузику – жалкой дворняжке, чьё гнусное изображение, выбитое на мраморе, вопиет об отмщении к небесам.

В утешении живым хозяевам эти дорогостоящие конурки зачастую украшены фотографией сдохшей твари. Почти все они безобразны и, по всей вероятности, подобны смрадным душам хозяев и хозяек. По закону Фурье взаимное влечение пропорционально судьбе».

А рядом с собачьими склепами безымянные могилки людской бедноты. Такой же, как Блуа. Это его бесконечно поражает и бесконечно же злит. На шею сгнившей псине вешают венок за сотню франков, тогда как неподалёку тысячи людей дохнут от голода. И дело ведь не в собачке, а в том, что сформировался класс людей умеренной пошлости и умеренной мудрости, который вот уже скоро как полтора века повторяет: «Животные лучше людей»; «Природа наш дом»; «Океания всегда воевала с Остазией»; «У меня свой путь»; «К истине ведёт много дорог»; «Всё относительно»… Даже в своих убеждениях, в чём-то безусловно личном и потаённом, они не могут стать ледяными или горячими, не могут сбросить свою исколотую шкуру и пойти по улице мясом наружу. Вот в чём дело: не могут. Это и бесит Блуа.

«Есть только одна печаль – не быть святым», – как-то сказала истерзанная жена этого безумного человека.

Писатель и сам периодически был на грани голодной смерти, но не жаждал стать богачом, предпочитая растратить или раздать деньги, которые у него появлялись. Он нёс свой нищенский крест, как благословение, как дар небес, понимая, что такая ноша не для всех, что если он через неё приближается к Абсолюту, то других она ломает, превращает в грязь, которую буржуа доверяют счищать щёткой чумазому мальчишке на улице. Эпоха дикого монопольного капитализма не могла не иметь в качестве противника такого же дикого, монопольного писателя. Своей озлобленностью Леон Блуа бесил всех. Вот прямо всех. Эй, чувствуешь, и от тебя чем-то пованивает? Да-да, вот прямо от тебя. А, почуял!? Не нравится? Увы, всё дело в том, что ты обесценившийся пидор, и полоумный усатый старикашка запустил в тебя говном. Кстати, вот ещё одно бесплодное выраженьице, которое так любят употреблять биржевики: «Смотри на жизнь философски» и правильная на него реакция:

«Когда он уверяет вас, что смотрит на жизнь по-философски, это всего лишь означает, что он набил брюхо, что у него бесперебойное пищеварение, что бумажник у него пухлый, как и положено, и следовательно, на все остальное ему наплевать, как на сороковой год».

А вот ещё, прекрасно же, если кто по глупости спросит, каких вы придерживаетесь убеждений. Можно ответить «Ориентируюсь по слухам», а можно словами Блуа: «Я не дрейфусар, ни антидрейфусар, ни антисемит. Я просто антисвинист и потому враг, изрыгатель всего мира... Я, если угодно, человек, чья рука поднята против всех и против кого подняты руки всех»

Я просто антисвинист. Лучшие политические убеждения из возможных.

Для своей главной работы, автобиографического «Моего Дневника», эпиграфом Блуа выбирает фразу: «Время — собака, кусающаяся, как нищий». Судя по всему т.н. «Дневники» одно из центральных произведений ХХ-го века. Доказательством тому – оно до сих пор не переведено на русский. По некоторым отрывкам можно понять, что произведение бомбовое. Блуа доходит в нём до испепеляющей ненависти, которая уже похожа на любовь. Лакеев, духовных импотентов, рабов тела, сластолюбов и прочую сентиментальную публику, он находит недостойными даже того, чтобы чистить туалеты в прусских казармах.

Естественно, что немцев он, как настоящий француз-ветеран, ненавидел. Поэтому его ценил один из главных немцев ХХ столетия Эрнст Юнгер. Блуа вообще очень на него повлиял, что видно по тому, как часто Юнгер его цитирует. А вот французская литературная богема Блуа ненавидела. За его радикализм, непримиримость, гордость и вечные оскорбления. В «Излучениях» Юнгер приводит пасквильный анекдот о Блуа:

«Как всегда по своей привычке, однажды Блуа напрасно клянчил деньги также и у Поля Бурже, после того как бесцеремонно обошелся с ним на публике. Спустя какое-то время Бурже получил новую записку от Блуа с просьбой тотчас одолжить ему 150 франков, так как у него умер отец. Бурже кладет деньги в карман и лично отправляется на Монмартр, где Блуа проживает в одной из сомнительных гостиниц. Из его комнаты, к которой подвел портье, несется музыка, и, когда Бурже постучался, Блуа открывает ему дверь, будучи неодетым, тут же голые женщины, вино и закуска на столе. Блуа издевательски предлагает Бурже войти, тот следует приглашению. Он сразу кладет деньги на камин и оглядывается вокруг.
— Г-н Блуа, вы ведь писали мне, что ваш отец умер?
— А, так вы кредитор, — отвечает Блуа и распахивает дверь в соседнюю комнату, где на постели лежит труп его отца».

Так почему этот едкий, почти гадкий французик так поносил современный мир? На взгляд Блуа тот оскотинился настолько, что его неплохо было бы уничтожить. В доказательство тезиса можно привести его небольшое произведение «Жалобы шпаги». Шпага, пишет Блуа, благородное оружие убийства, поэтому сегодня оно почти исчезло с полей сражений, где свиней убивают вполне подходящие им штуки: пули, снаряды, мины. Шпага же для людей иной крови, иной веры, вообще – полностью иных. Вот если оценить столь тонкое и точное наблюдение, то можно понять и другое выражение Блуа:

«Мы были посланы друг другу со дна Вечности рукой непогрешимого Дискобола в определенной точке времени, чтобы, на нашей планете свершилось нечто таинственное, бесконечно приятное и необходимое. Это то, что говноеды называют "Случаем"».

Тот, кто не может разглядеть в «случайном» акте проявление бесконечного по красоте замысла, сравнимого с космосом или майским цветком, для Блуа перестаёт быть человеком. Теперь это скотина, срань, свинья, которая наверняка является рантье или держателем каких-нибудь дурацких бумажек. Пусть они все горят в аду вместе с католиками, говном и патриотами! Но почему, откуда такая злость? Может сложиться впечатление, что Блуа просто красиво поливал всех помоями, потому и любим кучкой маргиналов. Но Блуа не просто так восстал против того же «случая», а восстал, потому что случай, точнее понимание происходящего, как набора несвязанных элементов, означает самокастрацию, укорачивание человека до горизонтального обрубка и схлопывание задачи человеческого до уровня каких-то там далёких встреч с такими же кастрированными инопланетными цивилизациями. Случай указывает, что нет замысла, нет начала и конца, нет тайны и нет загадки, нет конспирологии и божественного плана, нет истории и нет любви – ведь не может же быть любви, если та возникла без повода, лишь как обронённая возможность неисчислимого множества. Для Блуа это и есть кощунство. Нет никаких случайностей, а есть свобода воли, которая дана нам, чтобы мы попробовали разгадать ту вселенскую головоломку, на край которой мы были заброшены рукой непогрешимого Дискобола. Уповая на «случай» вы отрицаете то, что каждая звёздочка расположена на своём месте, а значит отрицаете То, что шире и бесконечнее любой Вселенной. Вот об этом Блуа, а не о кровавом поносе. И когда падает на усталую землю заветревшийся листок – это тоже было задумано четырнадцать миллиардов лет назад.

Ну и кого после этого могут волновать социальные богохульства? Что-то там про классы, нации? Только говноеда. Блуа почти юродивый, и ему позволительны такие ругательства. Он отрёкся от мира в миру пребывая, выглядывая из грязи и навоза, отчего мог называть священников «освящёнными скотами». Он так и умер, без просьбы о чистой койке и тарелке супа.

Перед смертью Леон Блуа ждал пришествия казаков и Святого Духа.

Мы же, ещё более гадкая человеческая сволочь, чем мог вообразить Блуа, уже больше ста лет ждём гениального переводчика, который наконец-то сделает французского юродивого достоянием русской культуры. К счастью, нашлись неизвестные доброхоты, которые выложили в Сеть тоненький сборник «Кровь бедняка». Это не самые испепеляющие тексты Блуа, скорее это тексты («Душа Наполеона») слишком национальные, реакционно-французские (что по-своему тоже прекрасно), но ведь с чего-то же надо начать воспитывать антисвинистские убеждения?

#ПК_публицистика #ПК_библиотека #ПК_дата