Сегодня отмечает день рождения один из самых биографичных современных русских писателей. В детстве он получил выстрел в лицо, отчего оказался изуродованным. Потом воровал и попал в детскую колонию, где взрослел через зажатую в механические тиски руку. Потом писатель сошёл с ума и с 2000 года находится в специализированном интернате в городе Котово. Речь, конечно же, о Леониде Андреевиче Габышеве. Сегодня ему исполняется шестьдесят пять.

Габышев автор одного произведения. Это знаменитая повесть «Одлян, или Воздух свободы», которая прогремела сначала в Союзе, а потом в Европе. Габышев написал о зоне, но о зоне для малолеток, куда сам попал и где ему пришлось возмужать. Это не тюремная проза о 58-й статье, как обычно представляется вся советская лагерная проза – не Солженицын, Шаламов, Разгон. Габышев попал в зарешеченный мир не интеллигентом, не осколком Серебряного века, а шпанёнком из хорошей застойной семьи. Эпоха послевоенного пацанизма застолблена подростком Савенко, наблюдающим, как харьковская гопота рвёт на улице сочную бабу, но Габышев и его Хитрый Глаз, а затем и просто Глаз, наверное, глубже. Даже не потому что реальный «Глаз» всё это пережил, и не потому что опыт свой передал, а из-за того, как передал. Не через фотоаппарат. Через хорошую такую литературу.

Классику Андрею Битову даже пришлось присобачить к «Одляну» ироничное предисловие, где он как бы почти извиняется: вот, дескать, и меня вместе с вами огорошили этим нежданным визитом и нежданной литературой. Может быть сегодня «Одлян» не удивит поколение, меметизировавшее «Беспредел», но для восьмидесятых, для столичной литературной богемы – диссидентской и образованной, это было как взрыв бомбы. Ведь Габышев рассказал не о ГУЛАГ-е, а о советских зонах и тюрьмах конца 60-х, в особенности о миасской зоне для малолеток «Атлян» (в повести «Одлян»). В заточении будущий писатель провёл почти пять лет. Немного? У других больше? А это смотря что пережить и какие уроки извлечь.

Прежде всего, из книги можно извлечь уроки о человеке. О маленьком человеке, который, хоть и подворовывал и ручкался со шпаной на районе, но совершенно не знает, как нужно вести себя за решёткой. Он не крутой, не сильный и не смелый. На прописке героя доводят до того, что обманом заставляют целовать парашу. На лагере Глаз, хоть и мужественно терпит побои воров и актива, всё равно скатывается почти что в самый низ малолетней иерархии. Габышев живописует вечные проблемы закрытых однополовых коллективов и вечные вопросы новичков, которые туда попадают. Сначала с Хитрого Глаза актив требует мыть полы. Когда он после избиений и сложных размышлений всё-таки соглашается, добавляется требование застилать чужие кровати. Когда и это сделано после продолжительных избиений, Глазу, который уже перестал быть Хитрым, вручаются для стирки носки. Ну, а за носками понятно что дадут пополоскать.

Тем не менее, это не чернуха, да и в автобиографической книге много весёлого (порой страшно весёлого) или просто занимательного – хотя бы рассказ о зэке по прозвищу Танкист. Почему Танкист? А вот почему:

«На другой день пришел этап с севера, и в камеру бросили новичков. Один из них был по кличке Танкист. О нем Глаз да и вся тюрьма уже слыхали. Жил он в одном из северных районов Тюменской области и работал на лесоповале на гусеничном "ЭТС". Как-то после получки он напился пьяный, и его забрали в медвытрезвитель. Утром отпустили. Но зарплату, и притом приличную – около пятисот рублей, - менты ему не вернули. На его требование отдать деньги они ответили, что с собой у него было около сорока рублей. Работяга затаил злобу на ментов. Однажды, подвыпив после работы, он ехал на "ЭТС" в поселок. Впереди на мотоцикле с коляской пилили два милиционера. И он погнался за ними. Дорога была плохая, и он быстро догнал мотоцикл. Менты из мотоцикла выпрыгнули, и он, проехав по нему, понесся к райотделу. Около него стоял милицейский "ГАЗ-69", и он и его раздавил. Затем, дав газу, он залетел по крыльцу в здание милиции, вышиб двери и косяки, и "ЭТС" заглох. Когда Танкист из него вылезал, то дежурный ударил его кирпичом по голове, и он потерял сознание. Танкисту за такое преступление дали двенадцать лет, из них два года крытки. Он был молодой, лет около тридцати, симпатичный и до невозможности спокойный».

Как и во всякой «приключенческой» биографии в «Одляне» много таких историй. Много и типичного ужаса – беспредела, драк, опущений, подробностей половых и биологических. Тем не менее, это не обыкновенное перестроечное желание вывернуть советскую жизнь наизнанку и чтобы все блеванули. Это ведь книга о человеке. А человек не только тот, кого бьют, но и тот, кто бьёт. Глаз постепенно осваивается и сам начинает заниматься тем, чем обычно занимаются люди, включённые в иерархии, – выбирает себе жертв для травли. Сначала послабее, тех, кто не ответит, а потом доходит даже до взрослых мужиков, а именно осуждённых ментов, которых Глаз запугал, пользуясь образом малолетки-беспредельщика. На счету Глаза тогда уже была попытка побега, окончившаяся огнестрельным ранением и умение присесть пару тысяч раз подряд.

Много ли найдётся автобиографических тюремных произведений, пусть и художественно обработанных, где главный герой, тот, кому вроде бы надо сопереживать, сам превращается в зверя? Конечно, в зверя его превращает пенитенциарная советская система, но выбор-то у парня всё равно был – можно было не оскотиниться и хотя бы не издеваться над первоходами из деревни. Но иначе проза Габышева осталась бы ещё одним морализаторством, мол, как ужасно сидеть на лагере, где тебя унижает актив и воры – давайте не сидеть на лагере, потому что это плохо! И? Это всё что ли? А так, на почве описанного жизненного конфликта, Глаза-Габышева начинают посещать видения мистико-религиозного содержания: то начальник колонии в крови плещется, то неизвестный голос сулит скорое освобождение. И как не хочется открывать глаза, но как хочется, чтобы начальник и дальше пил сортирную кровь, ведь наяву снова ждут избиения, снова унижения, которые приходят не из-за косяков или не из-за того, что как-то не так себя поставил, а просто потому что так устроена Система.

Так о чём же книга Габышева? Почему-то вспоминаются слова Савинкова, по которым мало хотеть не быть рабом. Нужно не хотеть, чтобы были рабы. Вот как тот очкарик из «Беспредела», который своими россказнями нарушил правила игры и тут же был уничтожен союзом двух Систем – ментовской и воровской. Глаз же, как прототип реальный, предпочёл избавить себя от части мучений тем, что перенёс их на других. Если не хочешь, чтобы били тебя – бей тех, кто слабее. А те отыграются на мокрицах. Безотказно работающее правило, которое всегда поможет выжить. Глаз – это герой-конформист. Не зря он так часто меняет погоняла. И, отправляясь дальше по этапу и кроя матом ментов, он становится (или остаётся?) тем же испуганным одноглазым мальчишкой, которого Система, несмотря на антисистемный пафос малолетки, привела к общему знаменателю. Глаз, унижая товарищей по несчастью, стал послушным рабом, который прекрасно подойдёт для строительства забора из серого кирпича. Им и обнесут новый Одлян.

Габышев писал ещё, но немного и без успеха – он вообще писал одновременно и плохо, и хорошо. Без гениальности, но достойно. Хотя безвестность поглотила писателя по иному поводу. Выстрел, пришедшийся в детскую голову, сказался в зрелости – из-за серьёзности полученной травмы в Габышеве произошло какое-то необратимое психическое изменение, которое проявляется теперь без медикаментозного лечения. Дочь писателя рассказывала, что со временем отец стал чертить вокруг дома защитные круги, рисовать везде охранные кресты и уничтожать домашние вещи, а в конце 1995 года: «…он собрал всех и сказал – я посланник Бога на Земле, кто возле меня – спасется. Спать не давал, никуда не выпускал, по всей квартире нарисовал кресты. Страшно было: высовываюсь в окно, а напротив снайпер из вызванного спецназа. Отца забрали в милицию, а когда поняли, что он болен, отвезли в клинику».

В редких интервью из дурдома Габышев говорит, что здесь жизнь проходит скучно, однообразно и что-то подобное «Одляну», но уже о душевнобольных, он не напишет. Что же, сегодня, в день рождения автора, хочется пожелать ему вполне обычных вещей, о которых он и сам не раз говорил: здоровья, чтобы родственники почаще навещали и всё-таки написать ещё одну повесть. Но только не про режимные объекты. Не про унижаемых и их гонителей. Не про рабов.

#ПК_статья #ПК_библиотека #ПК_фильм