Политика памяти – это война, которая ведётся не на полях сражений, но за их интерпретацию. Первый её пристрелочный снаряд – это призыв покаяться за совершённые преступления. Надо встать на колени, завыть и сменить елей на пепел – так достигается экономический рост и немножко спасения. В условиях вялого, плоховстающего ВВП и попутных проблем глобализации, попытки повлиять на историческую память становятся иглами, вонзёнными в карту акупунктуры.

В августе 2017 года польский премьер-министр Беато Шидло неожиданно заявила: «Польша говорит о справедливости. Польша говорит о том, что должно быть выполнено. Мы являемся жертвами Второй мировой войны. Мы являемся жертвами, которым ущерб никаким образом еще не был возмещен». Паны захотели больше злотых, но Германия не поддалась – по мнению Берлина, вопрос о репарациях закрыт в 2004 году при вступлении Польши в ЕС. Это так и немножечко не так. С одной стороны, социалистическая Польша отказалась от дальнейшего взыскания германских средств ещё с нового 1954 года. СССР не наложил на оккупированную им часть Германии непосильных репараций, подобно западным требованиям по итогам Первой Мировой, и выстроил новые отношения с новой Германией не на основе тотального ограбления. То же, что СССР получил от Германии, было, в том числе, передано и Польше. Но польские политики говорят, что их, как советскую колонию, насильно заставили отказаться от полного возмещения ущерба, поэтому сегодня они имеют полное право требовать компенсаций. При этом представители партии «Право и справедливость» не упоминают, что по итогам войны Польша получила кое-что повесомее марок, а именно значительную часть восточной Германии. Благодаря СССР западным славянам вдруг отошли территории, откуда германцы прогнали их ещё в X-XI веках.

Тем не менее, польские призывы к Германии покаяться и заплатить, хоть и не приведут к денежному дождю на Висле, всё-таки закономерны. Во-первых, это такое ответное давление на Германию, давящую на Польшу из-за её антидемократических трансформаций. Во-вторых, около двух третей поляков считают, что Германия действительно должна выплатить им репарации. Сам по себе этот популизм не нов, но он стал возможен по одной очень важной причине: Германия не просто оказалась побеждена, но и приняла на себя, на своё государство, на свой народ экзистенциальную вину за Вторую Мировую войну. Да, побеждённым, конечно, горе, но важно отметить, что недостаточно быть проигравшим. Япония тоже проиграла в войне, но попытки надавить на неё с помощью Нанкинской резни оканчиваются ничем. Признавая отдельные преступления японских военных, Япония не признаёт сам акт масштабного китайского геноцида, что, кстати, не мешает Японии быть одной из самых экономически развитых стран на планете.

Так что для наезда необходимо, чтобы у жертвы наличествовал комплекс вины. Но то, за что нужно покаяться, найдётся у каждой страны – в нашем случае у каждого участника ВМВ. Можно, конечно, спорить, что из этого является более масштабным преступлением, а что менее, что более оправдано, а что менее, но это замкнутый и порочный круг, где на один аргумент сразу найдётся другой и аргументы эти будут из серии, что моя биология лучше твоей биологии. В случае политики памяти всё тоньше. Здесь важно не то, на что происходит наезд, а то, с каких он происходит позиций. Т.к. главенствующий в мире дискурс это дискурс, где главными ценностями являются человеческая жизнь, представительская демократия, т.н. свобода, рынок и равноправие, ведущие борьбу с античеловеческой тиранией, то и для успешного политического наезда надо занять именно эту позицию.

Загвоздка в том, что призыв покаяться подразумевает, что пославший его стоит на, как минимум, священническом возвышении, ибо своим заявлением он берёт право решать, что такое преступление, кому за него каяться и по отношению к чему. Подобный призыв выглядит логичным от религиозной институции, полагающей, что она обладает истиной, но если покаяться призывают государства, представители каких-то социальных групп, отдельные персоны, то это вызывает ряд вопросов. Получается, вы, как и та же церковь, обладаете знанием о всеверной истине? Здесь появляется первый зазорчик. Покаяние перед Богом может иметь абсолютную ценность для верующего, ибо он принимает его нечеловеческую и нетварную природу, но универсальные ценности это конструкт вполне себе человеческий и тварный, а, следовательно, несовершенный и предвзятый. Отсюда выходит следствие – почему нужно каяться чему-то несовершенному и, возможно, ошибочному? И сразу же второе следствие – если покаяться всё же необходимо, значит ли это, что вы говорите от лица некой божественной секулярности, не терпящей возражений? А если ваша позиция не терпит возражений и потому истинна, то чем вы отличаетесь от того, кого пытаетесь критиковать?

Озвученные противоречия могут быть сняты только в одном случае – полном принятии исторической вины. Её можно вызвать или навязать, надавив на болевые точки, имеющиеся у народа или государства. В случае России, государства сложного и очень специфического, её история потенциально может стать нервозной, болезненной. Причём эта болезненность усиливается не только из-за фактуры, не только из-за того, что пострадали люди и их предки, но и из-за того, что эти события судят не сами россияне и не структуры, ими созданные, а внеположенная универсальная позиция со стороны.

Показательный случай произошёл ещё в 2005 году, когда в Москве была прочитана лекция замечательного французского историка Бруно Гроппо, касающаяся практик преодоления «тёмного» исторического прошлого. Перейдя от диктаторств Латинской Америки, историк вдруг начал говорить о России всякие нелепости вроде того, «…что касается органов публичной власти, то они не сочли необходимым воздвигнуть ни одного памятника в память о жертвах сталинизма» и «Действительно, практически каждая семья была затронута репрессиями: кого-то посадили, расстреляли или раскулачили. Тем не менее можно утверждать, что никто никогда не был осужден за эти преступления». Когда началась дискуссия, то Александр Даниэль, сотрудник «Мемориала», историк диссидентства и оппозиционер, выразил недоумение, подкреплённое фактами. Даниэль указал, что, во-первых, в послесталинский период в середине 50-х за проведение репрессий всё-таки были осуждены сотрудники МГБ, в том числе осуждены и на смертную казнь. Во-вторых, в России на середину нулевых насчитывались сотни только учтённых памятников, в том числе поставленных репрессированным за счёт государства и местных, региональных властей. Дальше обсуждение вернулось под общий и вполне известный знаменатель.

Что можно вынести из этого события? Есть некий статусный западный историк, родом из страны, успешно оцивилизовавшей свою историческую память. Историк этот приехал в страну, которая долго страдала от проблем с исторической памятью и выбрала себе мягкого авторитарного лидера, который на середину нулевых стал эту историческую память перестраивать на патриотический, немного националистический лад. Историк приехал не за дискуссией. Он приехал учить, как можно преодолеть тёмное прошлое. Естественно, что одним из его главных тезисов был призыв взять на себя абсолютную экзистенциальную вину за сталинские репрессии: «Единственный способ по-настоящему его (негативное прошлое – прим «ПК») преодолеть — это взять его в себя, представить его в качестве собственного прошлого», «Страна закрывается от жертв сталинизма. Установление настоящей демократии в России требует выплаты этого морального долга» и т.п. То есть часть лекции про Россию строилась не по исторической методологии, а на основе универсалистских ценностей, где настоящая демократия необходима просто потому что она настоящая. Принятие же универсалистских ценностей в качестве императива моментально понизило качество лекции: то, что не пролезло в выбранное лекало, тут же было обрезано – вроде того, что государство не ставит репрессированным соответствующие памятники. Вряд ли уважаемый Бруно Гроппо совершил осознанный подлог. Ему просто не пришло в голову, что дело может обстоять немножечко иначе. Ведь он из нормальной страны. Ведь он в не очень нормальной стране. Ведь он приехал учить настоящей демократии и твёрдо знает, что мешает её построить.

Агрессивные попытки навязать вину извне рождают или сталкиваются с противоположным движением: отрицанием всякого негативного прошлого, которое на самом деле (непременно так) было великим и безоблачным. Вытеснение не менее опасно, чем воздаяние, а в связке они и вовсе творят «чудеса». Вина, навязанная немцам Версальским миром, привела к совсем противоположным чувствам, а те к новой, ещё более страшной войне. К тому же при вытеснении невозможна дискуссия, потому что дискуссия это всегда разговор о границах нормы, а её переносить опасно, ведь за ней лежит изгнанное из национальной памяти негативное прошлое. При таком сценарии нейтральные исследования по сверхсмертности в сталинских лагерях сразу сталкиваются с обвинениями в предательстве. Но в предательстве чего? Интересов Родины, страны. Ладно, хорошо, но тогда в предательстве перед кем? Перед вражескими странами. К продажности перед Западом скатывается практическая любая дискуссия с вытесненцом или замещенцом. Снова проявляется фиксация на внешнем универсализме, который теперь мыслится не как священный идеал, а как онтологический враг.

Вопреки стереотипам, российское руководство не придерживается политики полного замещения исторического негатива. Оно, скорее, патриотически-нейтрально со всегдашним уклоном в оправдании собственной истории. При В.Путине взят курс на историческое примирение, сглаживание острых углов и типичную для российского государства линию памяти служивых людей. Это память не о «простом человеке», а о государственных деятелях и полководцах, которым народ служил подспорьем и помощником в качестве Минина и Сусанина. Спорные же темы почти не артикулируются. Вот хотя бы отношение к Сталину. В.Путин говорит о нём очень редко, расплывчато, стараясь вообще не поднимать эту тему, а если и говорит, как в фильме Оливера Стоуна, то в духе того, что демонизация Сталина со стороны это призвание нас покаяться и принять вину, хотя мы и без вас прекрасно помним, что не «…должны забыть все ужасы сталинизма, связанные с концлагерями и уничтожением миллионов своих соотечественников». Разве это просталинский тезис? У сталинистов он вызовет лишь шуточки про миллиарды «лично съеденных», как будто мало, что только за 1937-38 гг. было расстреляно около 700 000 человек.

Значение В.Путина в том, что он попытался создать символическую политику, которая исходила бы из внутренней российской ситуации. Можно находить в ней минусы или открыто заявлять, что нужна другая политика памяти, но важно, что такой ситуации уж точно не нужны лекции заезжего Бруно Гроппо. Это почти самодостаточный дискурс: можно сдвигать его влево или вправо, но сами границы заданы и их вряд ли можно кардинально пересмотреть без кардинальных потрясений. К примеру, участники Гражданской войны в России это подвижная граница. Колчак, Врангель, Каппель – памятники им стоят в России, и никто, кроме маргиналов, об этом не спорит. Но вот доска Маннергейму, установленная ему именно как русскому генерал-лейтенанту тут же вызвала как ожесточённую дискуссию, так и акты вандализма. Не потому что Маннергейм больше тридцати лет служил России, а потому что финские войска с севера блокировали Ленинград. В российских городах легко представляются новые памятники генералам Гражданской войны, но не представляются памятники Власову. Это разница обществом ощущается очень чётко. Люди, сражавшиеся за белых, давно не воспринимаются как предатели, но, начиная ещё с позднесоветской традиции, понимаются как такие же русские патриоты, которые просто ошиблись и выбрали не ту сторону. А сейчас и того нет – все сражались за страну, как они её видели.

Поэтому в российском Иркутске невозможен массовый вооружённый махач у памятника Колчаку. Это практически преодолённый этап. Это уже общая история, смазанная «Адмиралом». В отличии, кстати, от США, где войны памятников только разгораются. И это удивительная ситуация, о которой уже писалось: теперь Восточная Европа может учить законодателей дискурса, а не наоборот. Местные общества онжепамятниковую тяжбу уже прошли или почти прошли. А вот в США спор по поводу медного лба тянется аж сто пятьдесят лет.

Гражданская война в США покончила с рабством, но не с неравноправием и расизмом. Уже в 1876 году очередные выборы не смогли определить победителя между республиканцем Резерфордом Хейсом и демократом Сэмюэлем Тилденом. По итогу пошли на сделку: голоса от южных штатов ушли на север и достались республиканцу, а север перестал давить на юг в делах с неграми. На юге моментально приняли кучу антинегритянских законов, а герои конфедерации со временем оказались увековечены в памятниках: в основном в двух волнах начала ХХ века и 60-х гг. того же столетия. Всё прошло в духе классической американской сделки, когда стороны свято уважают частные интересы друг друга. Юг как бы был побеждён, но побеждён на почётных условиях, что оказалось завизировано многочисленными монументами. Это была капитуляция, на символических задворках которой мало что изменилось – те же герои и те же флаги.

Войны с неправильными памятниками не было даже при Б.Обаме – негре и «левом» – хотя при нём расист Дилан Руф расстрелял тёмных прихожан в храме города Чарльстон, чем предоставил прекрасный повод к форрестопаду. Итогом стали лишь вялые наезды на конфедератку. Но стоило прийти к власти Д.Трампу, то есть вообще не негру и не «левому», как вскоре началась масштабная война с неправильными памятниками. Этому есть две причины. Во-первых, Д.Трамп представляется его врагами как такой верховодитель белых мужиков, соответственно, и Юг, проигравший в Гражданской войне, с его избранием вдруг становится не проигравшим, почётно тренькающим на банджо в своей резервации, а победителем. Значит, меняются и конфедератские памятники: раньше это обелиски, вокруг которых на безобидный юбилей собираются проигравшие, а теперь это уже символ победившей реакции. Поэтому от памятников надо избавиться. Но как? А это уже во-вторых, а именно избавиться от них можно через привитие чувства вины, которое, в случае США, приходит не извне, а изнутри, от той части общества, которую называют леволиберальной. Состав прививки от авторов главенствующего дискурса известен: вы расисты, работорговцы, не ценят свободу и человеческую жизнь. Это всё примерно так, но ведь речь не об исторических преступлениях, а о том, что о них вновь говорится с универсальной, возвышенной, абсолютистской позиции. А вот это уже неправильно.

Этим и опасно чувство вины, которое извне примешивают в политику памяти. В покаянии нет ничего плохого, более того, оно нужно, чтобы не мучиться, извиниться, попросить прощения и чувствовать связь с прошлым, даже если оно было ужасным. Но покаяние должно исходить изнутри общества, из его уровня развития. Одно дело насильно оттаскать ребёнка за волосы, а совсем другое вырасти и самому понять, почему ты был не прав. Под благим предлогом борьбы с рабством предлагается стать рабом. Универсалистский бренд не различает историческую палитру, которую собирается закрасить: он не видит ни особенных травм народа, ни его особенной гордости. Он призван унифицировать, подгонять население под стандарт кальвинистской этики, где есть тираны, те, кто от них пострадал и вина, их связавшая, но ведь вина, настоящая вина – это когда ощущаешь себя человеком и тебе горько, что ты стал им только недавно.

А набрасываемая извне вина рано или поздно прилетает обратно, как прилетела она в США. И тогда становится чуть-чуть больно. Хотя, по идее, просто должно быть стыдно.

#ПК_статья #ПК_фильм