Получив щедрые чаевые, бармен охотно шепчет:

– Конец света близок, браток.

Я киваю и выхожу прочь. Небо такое синее, что даже жжётся, и все вокруг знают – конец света близок. Но только бармен, прочитав что-то в моих глазах, добавил в этот пьяный день немного нежности. Он, как и я, обо всём догадался – я пил не от ужаса, как пили те, зря бодрящиеся, а пил от сытой глухой радости, которую не мог выразить.

Лист ландыша похож на лист черемши. Конец света близок, браток.

Солнце остановилось вдруг, без предупреждения. Покидая зенит, оно, видимо, обо что-то зацепилось, может о какой-то магнитный гвоздик, да так и повисло, насмешливо свесившись над запрокинувшими головы людьми. Я не знаю, кто первый заметил застывшее солнце. Помню, что сначала затормозил один прохожий, к нему присоединялся другой, все вместе они приложили руку к глазам и отказались им верить – солнце не двигалось. Оно остановилось. Ни через минуту, ни через час, ни к тому, чем должны быть сутки, солнце больше не прислушивалось – оно стояло в небе, как мог бы в нём стоять кол – остро и чуть под углом. Тогда-то люди закричали во все свои людские изобретения, и с того конца Земли донеслось ответное эхо: у нас тоже остановилось солнце. Оно остановилось везде. Но люди, конечно, были не правы. Солнце вовсе не застыло. Оно просто накренилось.

– Солнце накренилось! – поймав меня на лестничной клетке, зашептал сосед. Это был тот тип полоумного деда с реденькой бородой, что обыкновенно мучает подъезд невыносимыми запахами. Его мутная, желтоватая рука ткнулась в такое же мутное, желтоватое окно. Солнце стекало в подъезд болезненным туберкулёзным желтком, и заливало, жарило, душило нас смрадом, который не мог развеять сквозняк. Дед повторил дребезжащую мантру, и я вдруг понял, что же произошло в тот ясный синий день. Солнце не повисло, не свесилось и уж тем более не застыло. Оно накренилось. Над всем человечеством накренилось солнце.

– Накренилось! Накренилось! – дед требовательно дёргал за рукав.

По телу пробежала пугающая, сладостная дрожь. Раз солнце накренилось, значит, рано или поздно оно упадёт. Человечество так и не осмелилось убить само себя, поэтому солнце упадёт на нас, как падает шкафчик, уставший держаться на расшатанном гвоздике. Я считал, что этот гвоздик был магнитный и был вбит где-то посреди мироздания. Это была моя теория. Так я говорил тем, кто спрашивал. А все только и делали, что спрашивали! Больше только отвечали! Все вдруг стали математиками, предсказателями, астрологами! Куда только подевались дураки и дороги!? Поэтому я изобрёл магнитный гвоздик, чтобы смотреться не хуже других. Внутри я знал правду. Звезда скоро навалится на нашу планету жаркой небесной бабой, от которой медленно, скворча и лопаясь, потечёт наша плоть, и солнце раздавит человечество, как давит крупная измучившаяся самка маленького костлявого кобеля.

Все волоски на теле устремлены к солнцу. Конец света близок, браток.

Я еду в такси. Оно вызвалось подвезти до дома, и это немного пугало. Хоть солнце и остановилось, мой дом по-прежнему стоял. Туда подавали горячую и холодную воду, ежемесячно грозя за это квитками. Место было широкое, нарядное, и люди шли мимо дома так же, как они шли бы там в сумерках, шли, потливо смеясь и прячась от жары в магазинах, где тратили деньги, веря, что новые покупки потянут вниз не только плечи, но и солнце.

Получив больше обычного, таксист нежно посмотрел на меня:

– Конец света близок, браток.

Водитель тоже знает тайну. Как жаль, что я не могу поделиться ей с женщиной – шёпот непременно нужно окончить «браток», добавив в предзнаменование ясного мужского товарищества. Так рождается заговор, то, чем владеют лишь избранные. Конец света близок, и то, что это знание в век остановившегося солнца выглядит столь очевидным, заставляет крепче почувствовать неназванный ещё союз.

Все только и говорят, что конец света близок. Но мы-то знаем, что он обязательно наступит.

Вы ведь понимаете в чём разница? Вы всё понимаете…

Учёные долго отказывались поверить. Они строили многоуровневые модели, убедительно доказывая, что солнце не может остановиться, а человечество при этом остаться в живых. Либо солнце не остановилось, а мы наблюдаем механическую иллюзию, либо мы, люди, перешли к какому-то новому, неизведанному ещё агрегатному состоянию. Солнце, которое учёные давно разложили на атомы, устроило умникам окончательную Реформацию. Оно прибило к их лысым головам свои неопалимые тезисы! Я считаю это местью за то, что астрономы превратили звезду в смесь водорода и гелия. Или не астрономы, я не знаю. Солнце тоже не будет разбираться – оно уже накренилось. Магнитный гвоздик согнулся, дрожит, от него киснет молоко, и вот-вот переломится космическая ось.

Один из умников, кажется, великий физик, вдруг объявил о невероятном прорыве. Он долго думал, вычислял и, наконец, всё понял. Поверили даже не ему, а многочисленным титулам, регалиям, наградам. В одной из столиц физик собрал целый зал. Он стоял, защищая спиной огромную белую доску. Формулы пока ещё находились в чёрном маркере, задумчиво стучавшим о край кафедры. Наконец, устроилась тишина, и физик, поймав взгляд нацеленной на него камеры, тихо сказал:

– Конец света близок, браток.

Я стучу в соседскую дверь. В глазке мелькает глазок, и древесина, оббитая клеёнкой, осторожно едет на себя, куда-то в квартиру, отчего та отдаляется от меня, как друг от друга отдаляются галактики. Из глубины подозрительно смотрит всклокоченный седобородый дед. Он не помнит, что я заходил к нему вчера и зайду завтра и вообще буду до самого-самого конца заходить через равные промежутки времени, ведь, строго говоря, на дворе стоит непрекращающийся, абсолютный день. Может поэтому дед забыл всё, что с ним было вчера, то есть забыл всю свою прошлую жизнь? Впрочем, я пришёл не издеваться над ним. Просто мне требуется освежить память.

– Здравствуйте. Вы не знаете, что случилось?

Дед важно хмурится, а потом расслабляет лицо, и оно расползается вслед за квартирой, и когда мы готовы уже расстаться, разделённые световыми годами лестничной клетки, старик торжествующе шепчет:

– Солнце накренилось… Они думают, что солнышко застыло, а оно накренилось, хи-хи… Вот-вот свалится! Дверку не закрыли, вот оно и накренилось! Дверку-то затворить надо было!

Я доверяю старику больше, чем тем, другим, профессиональным старикам. У них тоже бороды, только одеяния побогаче. Они почему-то решили, что солнце можно оживить эксапсалмами. Набившись в храмы, они дули на свечи, как будто уже обожглись. Церкви множились, разбухали, и вздутые купола казались налившимися луковыми прыщами, которые вскоре лопнут. Ещё были молебны, и даже крестные ходы. Выносили погреться иконы. Не знаю, чего они этим хотели добиться. Чего вообще стоит молитва, если её шепчут солнцу?

Важно другое.

Конец света близок, браток. Утром твой член указывает на солнце – он всё знал с тринадцати лет.

Застыло не только солнце. Застыли ещё и тени. Тень от дома теперь вечно лежит во дворе. Не убрать с проезжей части карликовые тени деревьев. А люди вдруг стали коротки и смешно семенят толстенькими тёмными ножками – ведь солнце накренилось в зените. Мы вдруг стали маленькими, а солнце вдруг стало большим. Но ведь так было всегда. Теперь тени видны лишь чуть-чуть, коротко, видны для того, чтобы мы заметили их и поняли, как были малы все эти тысячи лет.

Я иду в магазин. Куры исправно несутся, и яйца стоят не намного дороже, чем раньше. В очереди у кассы молодой продавец устало спрашивает мелочь, а мелочи нет. Люди злятся на кассира и тычут в него крупными купюрами. Он, подавая пример, не берёт.

– Вот, без сдачи, – выручаю я продавца.

Кассир чуть вздрагивает и тихо говорит то, из-за чего я снова приду в этот магазин:

– Конец света близок, браток.

С яйцами я направляюсь домой. Маленькая потешная тень не поспевает за широкими шагами. Звонок в соседскую дверь. Дед радостно сообщает, что солнце накренилось, а я расплачиваюсь за это хрустящей упаковкой яиц. Теперь можно и отдохнуть. Я знаю, что осталось недолго.

На улице я сажусь в тощий тенёк. Теперь не стоит бояться, что он исчезнет. Во все глаза я смотрю на народ, который, как прежде, слоняется мимо магазинов. Люди уже привыкли к остановившемуся солнцу. Раз ничего не почувствовал прилив, значит и нам нечего бояться.

Я знаю, что они ошибаются.

Для начала возмездие поразило нагло накрашенную женщину. Она спешила куда-то на каблуках, смотрела во все стороны большими затемнёнными очками, и не нужно было гадать – во все времена первыми страдают карикатуры. Обрушившийся свыше удар маслянисто растёкся по ухоженной голове. Дама вскрикивает, теряет равновесие: носки туфель образуют острый угол, а на меня смотрит большой, обтянутый страхом зад. Второй снаряд точно поражает его.

Я поднимаю глаза к небу. Там то, чего я ожидал. Соседский дед визгливо прыгает на балконе и бросается в прохожих яйцами. При каждом попадании он кричит:

– Солнце накренилось, сукины дети!

Конец света близок, браток. Яйца летят вниз с балкона третьего этажа.

Деда даже не ругают. Над ним смеются. Люди приняли старика за полоумного. Те схватились за плакаты, как только часы показали восемь вечера, а небо – нет. Поехавших много было: сразу высыпали на улицы, сбились в стаи, просили поскорее забрать их в тайное измерение. Поначалу казалось, что вот, сумасшедшие дождались, что они одни-то и оказались правы, но день всё длился и длился, не кончаясь, как не кончается песок в пустыне и постепенно жара доконала самых стойких – они снова уползли в свои подвалы, где продолжили окучивать доверчивых бабулек. А солнце так и осталось висеть. Не шелохнулось даже.

Последние яйца разбиваются об асфальт, и дед ещё раз, но как-то неуверенно, кричит:

– Ну солнце же накренилось! Солнце!

Дамочка, вытерев голову, курит и что-то гневно говорит в трубку. У её туфелек запекается белок. Толпа лениво шутит над дедом. Люди нашли повод собраться, чтобы опереться на уверенный смешок незнакомого человека. Дед вцепился в перила и его белобородой ярости не хватает яиц:

– Солнце накренилось! –плачет он.

Я знаю, что сейчас произойдёт.

Солнце медленно, со скрипом, пошло вниз. Может кто-то слетал к нему на ракете и смазал солнечные петли – я не знаю. Но солнце точно пошло вниз. Это поняли все и поняли сразу. По чуть сдвинувшейся тени, по похолодевшему ветерку, по деду, который застыл на балконе и затравлено, разочаровано-испугано посмотрел вверх. Так человек понимает неуловимую опасность, которая ещё не обозначилась для глаз, но её вдруг почувствовала подвздошная косточка.

До самого вечера, пока солнце не ушло за горизонт, люди стояли и смотрели на небо. По всей Земле, для которой в едином страшном порыве светило застывшее солнце, теперь застыли люди. Все ждали, что будет. Ждали космической катастрофы, или что из светила вылетит ангел с пылающим мечом. Дед со вспененной бородой ждал, когда покатится солнце. Оно же накренилось. А значит должно упасть. Но я догадывался, что это глупости. Просто человеческая фантазия. Конец света – это когда не остаётся тьмы и света так много, что его уже не различить. Конец света – это страх перед чистым листом бумаги.

Миллион вдохов приопускает планету, и краешек солнца возвращается, чтобы снова спрятаться за горизонтом. Миллион испуганных выдохов возвращает планету на прежнее место. Солнце исчезает. Оно село. Солнце опустилось не на чью-то голову, а в только ему одному известном месте, чтобы наутро взойти уже на своём.

Конец света близок, браток. То, что движется по кругу, не может его разорвать.

Люди обнимались, плакали, пили прямо на улице и там же, не снимая штанов, занимались тем, что ещё называлось любовью. Неожиданный салют положил толпу наземь – потом шутника сильно избили, но вскоре весь город, вся планета гремела разноцветными огнями. Издалека, оттуда, где обычно восходит солнце, пришли радостные вести – светило вновь поднялось, и новый, скончаемый, привычный короткий день идёт от нас к вам. Готовьтесь, люди! Встречайте! Всё хорошо, вам нечего бояться! И шёл праздник, для которого ни один человек не приложил ни одного усилия.

Теперь, когда конец света миновал, стало совершенно ясно, что он как никогда близок.

Вы ведь понимаете разницу?

Вы всё понимаете.

И если вы всё понимаете… если вы… а впрочем, если вы всё понимаете, то, когда придёт время, обо всём догадаетесь и без меня.

Мне же пора свернуть. Прочь от акварельных огней, истосковавшихся по тьме, туда, в подворотни, в зловеще зашелестевшие дворы, дождавшиеся тёмного прохладного ветерка, мимо осыпавшейся кирпичной стены, непременно влажной и холодной, зовущей прикоснуться усталым гудящим лбом. Рядом скользят тени. Они снова длинные, ломкие, первыми заглядывают за угол, чтобы позвать за собой. Из чрева города доносится утробный, глухой гул. Он кружит и зовёт меня. Он зовёт всех нас. Это песни последних времён. Это стихи конца.

Я подхожу к разгару ожесточённого разговора. Неизвестный мужчина показывает в сторону городского зарева:

– И солнце неживое, и эти огни. А какая разница!

Ему отвечает дребезжание:

– Солнце накренилось, сукины дети!

Сосед сжимает в руке интеллигентного вида трость. Старик просто в ярости. Его обманули. Он наобещал себе всякого, а о_н_и обманули, о_н_и не дали солнцу упасть! Дед выучил новое слово и повторяет его с гневом, стоящим тысячи солнц. Местоимение заменяет нам теорию. Оно превращается в вой. Сквозь него я различаю своих безвестных друзей, своих братьев по заговору, которого нет. Таксист раздаёт из багажника арматуру. Бармен притащил кучу пустых бутылок и уже сливает из бака бензин. Продавец из магазина вручает трясущемуся дедку пакет крупных, отборных яиц.

Сладко гудят липы. Тень густо метёт землю, и каждый листик, поднимающий пыль – это мы, люди в очках, лодыри, неудачники, мечтатели и заморыши, милые, опавшие, несвоевременные человеки, кривые, брошенные, замученные существа, начальники и те, кто хочет без них, люди творческих профессий и люди нормальной половой ориентации, дети и те, кому ими никогда не стать, чудики, гопники, грибники…

Любви хватит всем.

Конец света близок, браток. Ничто не приближает его сильнее разочарования.

#ПК_творчество