Вероятно, с конца августа по начало октября 2017 года, российские вооружённые силы и связанные с ними структуры, понесли самые существенные потери за всю военную кампанию в Сирии. Точных цифр нет, но речь, судя по косвенным источникам, о паре или нескольких десятках человек убитыми. В том числе генерал и полковник МО РФ. Разрозненные сообщения о таких потерях вызвали реакцию неприятия со стороны ряда пользователей. Об особенностях этой реакции определённо стоит поговорить.

В мае 2015 года В.Путин личным указом засекретил потери среди военнослужащих в мирное время. Отныне эти данные относятся к военной тайне, за разглашение которой можно поплатиться по статье «Госизмена». Это не только усложнило и без того нелёгкий подсчёт российских военных потерь, но и дало толчок сонму конспирологических домыслов. Раз потери в мирное время засекречивают, значит, потери есть и немаленькие, а раз они немаленькие, значит, прямо сейчас где-то происходит настоящая катастрофа. В силу времени очевидна связь указа с действиями российских ВС на Донбассе, но если до конца следовать такой логике, то подобный закон нужен был не после Иловайска и Дебальцево, а перед августом 2014 года, когда ограниченные группы российских войск, действующие именно как армейские структуры, разгромили войска украинские и в связи с этим понесли какие-то потери.

Война в Сирии, в отличие от войны на Украине, проходит официально. Но и оттуда сведения о потерях проходят через очень избирательный фильтр МО. Это снова подпитывает конспирологию: раз о потерях сообщают редко, значит, их скрывают, если их скрывают, значит их много, следовательно, происходит катастрофа. Далее называются цифры, которые больше нравятся пользователю. Это могут быть сотни, могут быть и пара тысяч. Против таких цифр существует несколько доводов.

Во-первых, современная война – это война от первого лица, война с тысячью камер, где тут же фиксируется сбитый вертолёт или важный пленный. Баснословное количество потерь должно неминуемо сопровождаться соответствующими свидетельствами. Например, трупами, доставшимися противнику. До августа-сентября 2017 славянские трупы в Сирии, снятые противником, были редкостью, вроде первого штурма Пальмиры. Но затем их число прибавилось (наёмники, убитые под Акербатом и Дэйр-эз-Зором), пока возросшие потери не выразились в первых двух подтверждённых пленных – наёмниках Заболотном и Цуркану. Во-вторых, не смотря на выхолощенную центральную прессу, в России существует невообразимое множество прессы региональной, откуда в основном и узнаётся о новых потерях. Крайний пример – это наёмник (точных данных нет) Марк Неймарк, подорвавшийся на мине, о чём написали уральские СМИ. В-третьих, существуют социальные сети, откуда тоже узнаются потери. На днях оттуда была выужена информация о гибели в Сирии Виталия Беляева и Азата Нируллина (он Рафисович, а не Раисович!), служивших в т.н. «Вагнере». В совокупности эти три фактора не дают возможности утаить «сотни», а тем более «тысячи» убитых. Понятное дело, что некоторое количество погибших проходит мимо камер противника, мимо региональной прессы и мимо социальных сетей, но точное определение этого «неуставняка» лежит на совести стереотипа. Уверенно можно сказать лишь то, что он есть и то, что это не сотни и сотни человек.

Эти вещи требовалось проговорить, переходя к главному. К реакции на российские потери. Её можно разбить на несколько типов.

Самый неинтересный и понятный из них – это «увязли», «Афганистан», «ихтамнет». Такая позиция в целом исходит не из каких-то объективных данных и более-менее логичных реконструкций, а из политических стереотипов. Даже по данным «Reuters» от августа 2017-го, с начала года в Сирии погибло сорок российских солдат и наёмников, хотя это и было перед большими потерями августа-сентября. Но за два года Афганистана (1980-1981-й) СССР потерял больше 2500 убитыми, а в Сирии, вместе с наёмниками, ориентировочно (при всей условности таких оценок) Россия потеряла около ста пятидесяти человек. Точных данных нет даже у участников, всегда склонных преувеличивать то, что с ними произошло, но всё равно можно с уверенностью заключить: текущая война для России безболезненнее, нежели Афганистан, Чеченские и, видимо, даже Донбасс. Тем не менее, постоянное упоминание т.н. «афганского синдрома» деталь характерная и её нужно запомнить.

А пока интересно другое. То, что потеря наёмника и кадрового военного не воспринимается пользователями одинаково. Это связано с тем, что наёмник чаще всего едет воевать ради денежек, что это пёс войны, соответственно и отношение к нему как к псу. Но специфика того, что называется в Сирии «российскими ЧВК», в том, что их одевает, снабжает, перевозит, руководит, передаёт технику и выдаёт задачи именно МО. Причём задачи эти не в ЧВК-стиле (сопроводить колонну, охранять нефтянку, тренировать ополчение, защитить дипломатов), а как у обыкновенных военных – пойти и взять населённый пункт. К тому же в значительной степени (в последнее время стало много донбассцев, и, поговаривают, даже атошников) эти наёмники сами вчерашние служащие МО. Армия на службе у армии. То есть чёткого разделения на МО и частников нет – это взаимосвязанные структуры. Взаимосвязаны они и на Западе, но здесь то, что называется ЧВК, совсем уж органически переплелось с МО. Тем не менее, потеря наёмников не чувствуется так болезненно, как потеря кадровиков. Почему? Потому что кадровик воспринимается как воюющий за интересы России, за государство, как человек, имеющий принципы и цель. Наёмник ассоциируется не с государством, а прежде всего с деньгами, хотя в случае того, что называется «российскими ЧВК», как правило, это вчерашние государевы люди. Но слёз и возмущений они вызывают на порядок меньше.

Среди сетевых пользователей пронёсся некий вздох облегчения, когда пленённые Цуркану и Заболотный оказались не кадровыми военными, а наёмниками. Перестали ли они от этого быть российскими гражданами, воюющими за то, что обычно называется российскими интересами? Нет, не перестали. Но пользователям легче не ассоциировать себя с этими пленными, потому что они формально не входят в государственную структуру – армию. Гражданская, этническая, культурная, национальные идентичности оказались слабее, нежели идентичность государственная. Разделение между армией и её наёмниками помогает компенсировать горечь от очередной потери. Если не воспринимать эту потерю как до конца свою, то и горевать не придётся – полный пикап славянских трупов в районе Акербата не произвёл такого фурора, как разрозненная гибель российских советников близ ДэЗ-а.

Для понимания «почему так» следует сделать отступление. Русские в большинстве своём чувствуют себя наследниками советского прошлого и советской страны. В послесоветскую эпоху они испытывали сильное чувство неудовлетворённости и унижения. Это предопределило приход мягкого авторитаризма, выразившегося в В.Путине, который какие-то потерянные позиции отыграл назад. Сделано это было в том числе силовыми методами, то есть армией, которая, как свидетельствуют социологические опросы, изменила к себе отношение от скептического до вполне оптимистического. Армия в понимании россиян это то, благодаря чему унижения прошлого частично оказались преодолены. Вехой стал Крым, который, как известно, «без единого выстрела». По сравнению с Чечней и даже войной с Грузией разница была настолько впечатляющая, что появился некий идеалистический, непобедимый армейский образ, любая корректировка которого, а тем более критика, воспринимается в штыки. Это как критиковать врача, спасшего человека от длительной депрессии – естественно, что пациент будет протестовать, а то и бросится на хулителя с кулаками. Даже если тот будет приводить вполне объективные доводы.

Такое отношение не только для России характерно, но и для послесоветского пространства вообще. Когда центр силы (СССР) потерпел крах, то из орбиты его влияния выпал ряд восточноевропейских стран. Эти страны оказались и до сих пор пребывают в ловушке лояльности и легитимности. Лояльность преобладает над легитимностью и рождает её именно из-за комплементарного отношения к каким-то ценностям. В данном случае ценностям «европейским», «западным», «универсалистским». Я легитимен, потому что я лоялен правильным ценностям. Это, кстати, и есть идейная суть любого восточноевропейского конфликта – борьба не за независимость, а за лояльность и её перераспределение. Переменив лояльность на условно «западную», потребовалось переменить и ценности, в том числе ценности, которые были связанны со сферой войны. К примеру, закрепился стереотип, что условный Восток воюет по методу забегов на пулемёты, а нормальный Запад использует методы бесконтактной войны и бережёт жизнь своих солдат. Соответственно, чтобы чувствовать себя лояльным исповедуемым идеям, в случае вооружённого конфликта нужно воевать или хотя бы считать, что ты воюешь как белые люди. Нужно убедить себя, что ценится жизнь солдата, а враг поражается исключительно бесконтактно. Отсюда местечковый мем «Потерь нет». Это уже не только пропаганда, но и установка, снимающая конфликт между лояльностью и легитимностью. Мы воюем как заповедует наши новые принципы, а если что-то и не получается, то это всё из-за негативного советского прошлого. «Потерь нет, шесть раненых». Боязнь признаться в убитых это боязнь сказать очевидное – мы не умеем воевать, как воюет Запад, соответственно, мы к нему и близко не стоим.

В России это тоже чувствуется. Хотя и с другим оттенком. Сирийская кампания воспринималась властью и обществом как то, что мы умеем «как американцы». Чтобы бомбить всех с воздуха, чтобы без жертв Майкопской бригады, а те, кто погиб – в триколоре и с почётным караулом, чтобы новейшее оружие, форма с иголочки, бравые репортажи в журнале «Братишка», чтобы за одного своего – кишлаки в труху. Поэтому, когда вдруг гибнет генерал Валерий Асапов, в комментариях и новостях тут же вспоминают, что в 2014 в Афганистане погиб американский генерал-майор Гарольд Грин. Почему он вспоминается? Зачем? А чтобы не проигрывать в мыслящемся пользователем соревновании: «У них тоже гибнут, так что не надо тут». Вторая и более распространенная реакция: американцы убили «нашего генерала». Не хочется ведь признаваться, что какие-то бородатые дикари с самопальным минометом в кузове «Тойоты» могут убить высокопоставленного офицера. Нет, так могут только американцы с их «F-35» и контрбатарейными радарами.

Российская армия и её fanboy вообще многое переняли от американцев. К примеру, в Сирии на экипировке россиян (не наёмников) частенько мелькает череп-punisher. Но почему? Ведь знак «Каратель» распространился среди элитного подразделения «United States Navy SEAL» в иракском Рамади, где прославился снайпер Крис Кайл, достоверно убивший около ста пятидесяти человек. Потом Кайл вместе с товарищами организовал ЧВК «Craft International», которая и сделала знак «Каратель» знаменитым. Сегодня «Craft International» прекратила своё существование, но благодаря ей и Крису Кайлу, чёрный череп стал символом, как американской военной элиты, так и диких гусей. Поэтому россияне, воюющие в Сирии, также обожают лепить себе этот знак. При этом россияне со знаком «Каратель» на каске могут быть убиты в том числе с помощью американских ПТУР TOW, поставленных сирийским повстанцам. От этого комплекса погиб, например, знаменитый майор морской пехоты Сергей Бодров. Но подражание такой гибельной связи не замечает. Оно основывается на том, что знак «крутой», «опасный», «как у них».

Дело не ограничивается «punisher». Это скопированная расцветка «MultiCam», безумная вера во всемогущество «tacticool» (характерная больше для fanboy), манера носить кепку под шлемом, использование пиратских флагов, специальные «патчи»... Применительно к Сирии американцев начали отыгрывать даже проиранские шииты, правда, отыгрывать со всегдашним арабским перебором – бойцы не таскают за собой разве что тактикульные ПТР. Джихадистов с послесоветского пространства это тоже касается. За неимением нормальной общевойсковой армии её отсутствие компенсируется правильными перекатами и прикладами. При всей необходимости тактической подготовки и экипировки, ситуация напоминает новый карго-культ, где подделка под сильнейшую армию на планете должна принести и победы на поле боя.

Теперь вспомним про «афганский синдром». Посттравматическое стрессовое расстройство свойственно как участникам Афганистана, Чечни, так и участникам Донбасса и Сирии. Оно приводит к насилию, алкоголизму, смерти. Но применительно к России об «афганском синдроме» часто говорят как о том, что свойственно всему обществу. Это не так. Даже более свежий «чеченский синдром» российским обществом не артикулирован. Здесь опять происходит наложение со стороны. «Вьетнамский синдром», поразивший не только участников войны, но и американское общество в целом, действительно стал спутником американской нации и страны. Это национальная, болящая тема, постоянно проговариваемая и критикуемая. В России такого нет. Есть люди, трагично переживающие своё участие в войнах, есть связанный со всем этим спектр девиантного и суицидального поведения, но вот климата, общероссийской атмосферы, на которую давит Афганистан, Сирия или Чечня, нет. Можно сказать, что дело в равнодушном отношении государства к психическому здоровью ветеранов (что вполне справедливо), но речь лишь о свершившемся факте. Это и по культуре видно. В России редки фильмы типа «Мой сводный брат Франкенштейн», который, кстати, выполнен по западном лекалу даже в названии. Тема неактуальна, потому что не проговаривается. Её просто замолчали.

То есть, говоря о том, как воспринимается Сирийская война её фанатами, критиками, самими солдатами, аналитиками и экспертами, сразу бросается в глаза, что это восприятие проходит через ряд фильтров, наложений. Это не просто естественные психологические барьеры, но воображаемые и вполне объективные социологические конструкции. Гибель наёмника, ещё в том году служившего по контракту, не вызывает такого отклика, как гибель действующего кадровика. Аналитическая статья, пугающая общество сирийским синдромом, калькирует его с синдрома вьетнамского. А российские ССО калькируют стиль американских ССО. Говорящие головы постоянно сравнивают эффективность российских действий с действиями НАТО. Пользователи, работающие с российскими военными свидетельствами, накладывают на них американскую музыку времён Вьетнамской войны.

Подобная ситуация выглядела бы естественно в случае Восточной Европы, пытающейся преодолеть конфликт между легитимностью и лояльностью, но Федерация позиционирует себя как субъект, легитимность которого не зависит от лояльности. А если представлять себя как то, что не соотносится с универсалистской лояльностью, требуется отказаться от практик, которые к ней обращаются. Но это уже не только вопрос государственной политики. Пользователи не по указу, а добровольно представляют войну России по лекалам «Апокалипсиса сегодня» и «Цельнометаллической оболочки». Экспертам, сулящим новый Афганистан, не платят с западных счетов. Солдаты, копирующие знаки тех, кто косвенно спонсирует их убийство, делают это не по наущению предателей. Это просто невысказанное и высказанное ощущение своего места в мире. Главное и, по-видимому, единственное различие в том, что среди россиян доверие государству и его институтам оказывается сильнее, нежели локальная, национальная, этническая, религиозная, культурная идентичность. Закрытые похороны и закрытая информация о потерях не вызывают массового или значительного протеста. Целевая аудитория отвечает на них лично, на кухне, или стереотипом о том, что войны без потерь не бывает.

Российская армия вновь научилась качественно воевать. Но вот выработать свою политику памяти, своё отношение к потерям и войне, оказалось сложнее. Это восприятие клишировано и неестественно, оно по-прежнему замалчивается и не проговаривается. Это восприятие с оглядкой, вечное сравнение себя со «старшим братом», взрослее которого мучительно хочется стать. И если эта тема будет осознана и преодолена, то Россия и её восприятие себя, чуть ли не впервые за всю новейшую историю избавится от комплекса оглядывания.

#ПК_статья #ПК_критика #ПК_фильм