Умный дом шалит с электроникой, заливая кофе подгоревшие тосты, и обыкновенный клерк Сэм Лаури опаздывает на работу. Там всё как всегда: бланки, передающиеся от компьютера к человеку, увеличительные линзы, под которыми можно рассмотреть каждый бюрократический пиксель, коллеги в жилетках и пиджаках. Так начинается худшая антиутопия из возможных, самый страшный кошмар, придуманный не философом, но художником. Фильм Терри Гиллиама «Бразилия».

Этот шедевр любят трактовать, как бунт винтика против Системы, как гиперболизированную тоталитарность, созданную в пику Маргарет Тэтчер, как Оруэлла и Кафку, как «Метрополис» и лагерные вышки современных небоскрёбов, но это лишь часть режиссёрского замысла. Возможно, самая малая его часть. Вообще Оруэлл – это не очень глубоко. Как и его «антипод» Хаксли, которых так часто любят сравнивать. Антиутопия Оруэлла неверна хотя бы с позиции своей структуры. По Оруэллу контроль за репрезентацией знаков неминуемо ведёт к сужению смыслов, которые эти знаки могут нести или обозначать, отчего обедневают общественные отношения. Трюизм про Остазию, которая всегда воевала с Океанией не работает, потому что между формой и смыслом знака не существует неизменной связи, контроль над которой означает идеологический контроль над обществом. На примере Советского Союза видно, что практика авторитетного коммунистического дискурса вела не только к укреплению несвободы, но и к освобождению людей. Советские граждане, воспроизводя надоевший формалистский ритуал, убегали в неформальные неполитические организации – дачные общества, туристические походы, геологические и археологические экспедиции, кружки моделирования, кухню, литературные клубы, где их было не достать рассказами о том, что комбайнёр Гришин намолотил рекордное количество центнеров с гектара. Оруэлл в «1984» описал примитивный мир и примитивную антиутопию. Это антиутопия видимая, давящая, осязаемая, конкретная. Как язвочка на ноге Уинстона Смита. Она настолько чувственна, что её существование совсем не страшно. Пугает не то, что у тебя перед глазами, а то, чего ты не видишь.

Совсем другое дело «Бразилия».

Это, в общем-то, комедия. В ней немало от «Монти Пайтона». Люди, не замечая теракта, продолжают обедать в ресторане – причём кушают пропущенное через мясорубку мясо, отсылающее к тем несчастным, кого тут же, на полу, разворотило от взрыва; в транспорте одноногая женщина стоит в окружении сидящих мужчин; улыбчивая старушка, которой бы печь пирожки и воспитывать внуков, радостно стенографирует пытки; истерящая женщина, у которой только что отняли мужа, тем не менее, привычно расписывается за его арест… Есть в фильме и бетонная монументальность, почерпнутая то ли из тридцатых, то ли из утопической Бразилиа Оскара Нимейера, но циклопические дома-крематории расположены не в промзоне, где бродит Чужой Ханса Гигера, а на повороте с трассы «Зелёный луг» у эстакады «Апельсиновая роща». Улыбчивые люди живут в нацистских печках. И ничего. Тепло и уютно. Что? Как проехать? Говорим же, первый поворот с трассы «Зелёный луг» у эстакады «Апельсиновая роща». Вон к тому крематорию.

Откровенный тоталитаризм слаб. Он обречён на гибель. Вечному сталинскому обществу «1984» в реальности оставалось всего несколько лет. Нацизм кончился за двенадцать. То, что становится явным, уничтожается или профанируется. «Бразилия» будет существовать очень, очень долго. У неё нет токсичного сердца, источающего яд. Зло деперсонифицировано, потому что злодеи в фильме вовсе не злодеи – увальни-менты добродушно обсуждают преимущества кустистых бровей, а заплечных дел мастер имеет образцовую семью. Никто не хочет никого уничтожать ради какой-то великой идеи. Ведь вся история «Бразилии» случилась из-за мухи, которая попала в печатную машинку. Здесь нет хохочущего Чёрного Повелителя, живущего в высокой зубчатой башне. Зачем он нужен? Не в нём дело. Ну просто вот так заведено. Так сложилось. Так требует бумажка. Кстати, вот вам расписка. И вот расписка за расписку. В фильме повтор является очень важным тропом. Как говорит старушка, перенёсшая ряд пластических операций: «У моего осложнения небольшие осложнения».

Никакой Сэм Лаури не бунтарь. Нет ничего хуже слезливых фильмов о том, как герой восстаёт против Системы и побеждает. Лучше бы зрителю сразу говорили, что он обречён, а лучшее, что с ним может случиться – разложение не на дерьмо, а на плесень и липовый мёд. Так честнее. Восставшие винтики, подпольные группировки… Это всё где-то в прошлом веке осталось. Лаури всего лишь жертва обстоятельств. Так упала муха. Так заклинили гранки. Ну, разве могла стоять за полётом насекомого жестокая воля диктатора? Естественно не могла! Потому-то всё так и плохо. Нет ни ZOG-a, ни небоскрёба им. Паланика, ни тайного правительства, зато есть бесконечные трубы-пищеводы, мусорный ураган из бланков, паукообразная техника, циркуляры с дробными номерами и армия чиновников. По отдельности они не лишены приятных черт, но вместе образуют гидру, головы которой не отрубить и волшебным мечом. Как с этим сражаться? Да никак, потому что Система достигла такой мощи, что утратила свой масштаб. Он ей просто не нужен. Система отказалась от тела, сосредоточивающего её в министерствах и полицейских участках, и пролезла в наши сны и детские игры.

Это уже к современности относится. Страх бумажки, способной прихлопнуть человека, это канцеляризм ХХ века, и «Бразилия» в том числе о нём. Но фильм особенно хорошо смотрится сегодня: видно как старые практики тоталитаризма растворяются в новых. Что, обычного человека в жизни достают так уж много бланков? Да нет конечно. Зато, когда взрослый человек приходит с работы, то не замечает, что работа продолжается дома – в телевизоре или Сети; что само существование досуга, узаконенного жизнеутверждающими мантрами – это рабство, облагающееся данью; что ребёнок вновь просит купить куклу очередного супергероя, который на самом деле очередной супермент. Вдобавок компьютер требует, чтобы его помайнили. Это ли свобода? Увы, она захвачена вместе со снами. Власти не нужно даже расчехлять дубинки и отпечатывать стопку нормативов. Пользователи всё сами сделают. Ещё и передерутся за это право.

Теперь нет позиции, которая бы находилась вне Чудища. Мы даже не можем увидеть его целиком, успевая за жизнь рассмотреть тысячу-другую километров труб. Лишь малую часть Его пищевода.

Нас уже проглотили. Мы уже перевариваемся. И сделать с этим ничего нельзя.

Хотя есть один выход. Он нравится разного рода мечтателям. На него уповает тщедушный клерк Сэм Лаури. Удастся ли ему улизнуть?

В каком-то смысле да.

В каком-то смысле...

#ПК_фильм