Наш замечательный мыслитель Владимир Соловьёв был очень худым и девственником. Важно отметить именно это – мыслитель, а не философ. Может быть, филосоман. Русские занятия философией не принесли в неё какого-то нового принципа, впечатляющей самобытной школы. Так считал Николай Лосский, человек, по праву претендующий на звание оригинального философа. То, что обычно называют русской философией – это всегда немножко мистика, религия, литература, филология. Меньше греков. Побольше Воронежа.

Философия в русских реалиях вечно чем-то затушёвывается, перебивается, как перебивается в поисковике Владимир Сергеевич Владимиром Рудольфовичем. Страдает ли правильный Соловьёв от того, что его вряд ли можно назвать философом в классическом европейском смысле? Ничуть не страдает. Ему и так хорошо. На Соловьёва приятно взглянуть как на писателя, критика, мистика и особенно духовидца. Ведь он многое видел. Он ничего, собственно, не застал, умер в 1900 году до первых войн и до первых революций, но распознал ХХ век ещё до его начала. И особенно распознал век ХХI.

Владимира Соловьёва часто называют аскетом. Мыслитель и вправду жил в соответствии со своими убеждениями, чего так не доставало нахватавшемуся от него Серебряному веку. Но это был не аскетизм кельи или пещеры, а аскетизм ожидания, смазанного скипидаром и залитого вином. И если Соловьёв не пьянствовал – так, выпьет к ужину для упокоения галлюцинирующей головы, то вот скипидаром он мазался много, охотно, как будто ради какого-то неземного блеска. Это были его духи для встречи Вечной Женственности. Философия Соловьёва – это философия встречи. Он ждал человеческого всеединства, которое родится из единства разделённости: мужчина и женщина, плотское и духовное, западное и восточное – всё, познав себя в отчуждённой отдельности, на новых правах и на новой земле соединится в софийского андрогина. София – это то, что объединяет замысел Бога с миром. Встречи с Софией Соловьёв ожидал всю жизнь. Порой даже дожидался.

В 1875 году, когда молодой учёный работал в Британском музее, ему случилось видение, призвавшее ехать в Египет. Соловьёв поехал. Без финансов, даже без соответствующей одежды, он так и заявился в пустыню в пальто и цилиндре. Впрочем, какая разница как ты одет, если идёшь на свидание с Вечной Женственностью? На Соловьёва наткнулись какие-то бедуины, немало удивлённые его странным нарядом. К вечеру, настрадавшись от всяких приключений, Соловьёв в той же пустыне и в том же пальто заснул и в третий раз за жизнь повстречался с Софией:

И в пурпуре небесного блистанья
Очами, полными лазурного огня,
Глядела ты, как первое сиянье
Всемирного и творческого дня.

Что есть, что было, что грядет вовеки –
Все обнял тут один недвижный взор...
Синеют подо мной моря и реки,
И дальний лес, и выси снежных гор.

Все видел я, и все одно лишь было –
Один лишь образ женской красоты...
Безмерное в его размер входило, –
Передо мной, во мне – одна лишь ты.

0 лучезарная! тобой я не обманут:
Я всю тебя в пустыне увидал...
В моей душе те розы не завянут,
Куда бы ни умчал житейский вал.

Жизнетворчество Соловьёва, его софиология и теократия, отдельные, многостраничные темы. Хочется поговорить лишь о «Трёх разговорах». Они написаны в 1899-1900 гг., прямо перед смертью мыслителя и XIX века.

Первая и неожиданная связка Соловьёва с новым, ХХ веком – это Николай Бухарин. Один из знаковых большевиков, член ЦК, расстрелянный в 1938 году, в детстве задумывался, не является ли он антихристом: «Случайно мне в это время подвернулась знаменитая "лекция об Антихристе" Владимира Соловьева, и одно время я колебался, не антихрист ли я. Так как я из Апокалипсиса знал (за чтение Апокалипсиса мне был, между прочим, сделан строгий выговор школьным священником), что мать антихриста должна была быть блудницей, то я допрашивал свою мать – женщину очень не глупую, на редкость честную, трудолюбивую, не чаявшую в детях души и в высшей степени добродетельную, – не блудница ли она, что, конечно, повергло ее в величайшее смущение, так как она никак не могла понять, откуда у меня могли быть такие вопросы».

«Краткая повесть об антихристе» входит в «Три разговора» и представляет мнение самого Соловьёва по поводу будущего, религии и истории. Предыдущие три беседы ведутся от лиц политика, господина Z, генерала, князя-толстовца и дамы. Причём противопоставления правильной и неправильной точек зрения в трактате нет: «Высшая безусловная истина не исключает и не отрицает предварительных условий своего проявления, а оправдывает, осмысляет и освящает их».

В «Трёх разговорах» Соловьев рассуждает немного в духе, как бы сегодня сказали, колониально-расистского дискурса. Высшие христианские европейские нации или ценности противопоставляются «низшим стихиям», прежде всего азиатам, страшному «панмонголизму», исламу. Наступление Орды предопределено не только возросшей чужеродной мощью, но и слабостью собственных порядков. Это типичный сюжет для правоориентированных убеждений – мы стали слабы, мы деградировали, мы вымираем, и нас скоро пожрёт злая враждебная сила. У Соловьёва этот сюжет разворачивается не в политической, а в эсхатологической плоскости. Грядущее лишь подтверждение Писания, а не то, чего можно избежать с помощью введения визового режима. Тем мыслитель и интересен – условный Меньшиков призвал бы рожать детей и вооружаться, отчего он сегодня волнует немногих маргиналов, а Соловьёв ставит вопрос о смысле истории и правомерности борьбы против зла вообще.

Предмет первого разговора зло и его конкретные выражения – война и убийство. Причинение смерти является безусловным злом не само по себе, а лишь при наличии таковой воли. Смерть, произошедшая из-за врача, неудачно проведшего операцию, не считается убийством из-за отсутствия злой воли. Однако возникает вопрос: а что если воля, толкнувшая на лишение жизни, не является злонамеренной? К примеру, насильник покушается на девочку, которую отец спасает убийством злодея, т.е. намеренным желанием причинить смерть человеку. Словами генерала пример расширяется до военных действий против чертей в Турции (у Соловьёва именно «чертей»), которые вырезали под корень армянское село, за что русский генерал в бою уничтожил пару тысяч башибузуков. Вроде и убил генерал кучу народа, «а у меня на душе светлое Христово Воскресение». Спорщики одинаково отталкиваются от христианских позиций, но у этих позиций разные координаты. И для непротивленца-князя все люди братья и все люди братья для воинственного генерала. Просто он, генерал, хочет знать, кто из его братьев Каин, а кто Авель. И, соответственно, хочет вовремя остановить руку Каина, даже методом её отсекновения.

Второй разговор принадлежит политику. Это прогрессист, европеец, будущий Милюков, позитивистски верующий в знание и просвещение, постепенно делающие этот мир лучше. Поэтому политик безапеляционно заявляет: «...ни мы, ни нaши дeти бoльшиx вoйн – нacтoящиx eвpoпeйcкиx вoйн – нe yвидим, a внyки нaши и o мaлeнькиx вoйнax – гдe-нибyдь в Aзии или Aфpикe – тaкжe бyдyт знaть тoлькo из иcтopичecкиx coчинeний». Это не прогноз самого Соловьёва, но его понимание либеральных, прогрессистских идей, популярных на переломе веков. Соловьёв не карикатузирует, но подражает популярным на тот момент суждениям – войны между близкими родственниками не будет, экономика сильнее политики, всё медленно идёт от более плохого к более хорошему. Соловьёв не мог знать, что через четырнадцать лет начнётся величайшая европейская мясорубка, поэтому все теоретизирования политика разбиваются о следующий его тезис: «…даже между Францией и Германией вам не придется разрываться на части, потому что до разрыва они и между собой не дойдут». Политик утверждает, что добро = Европа, следовательно, её нужно распространять по миру и сделать всех европейцами, в чём заключено абсолютное благо. Соловьёв, всегда отстаивающий проевропейские взгляды, иронизирует над своим прошлым – добро нельзя причинить, его можно только дать. Поэтому «Три разговора» отказался печатать в «Вестнике Европы» сам Максим Стасюлевич.

Третий разговор о добре и зле, о волях, которые их сопровождают. Этот разговор ведёт некий господин Z, который последовательно разносит толстовские убеждения князя. Здесь Соловьёв отходит от присущей ему объективности и даёт волю чувствам. Толстовец трактует Писание как идею непротивления злу насилием. На зло нельзя отвечать злом, потому что люди всегда сопротивляются мнимому, мирскому злу, ибо абсолютного безусловного зла не существует. Это понял Христос и дал себя убить. Поэтому Христос абсолютное добро, но добро человеческое, а не божественное – это аксиома толстовства. Никто не воскрес, но зато людям был дан этический пример жизни. А раз никто не воскрес, припирает толстовца Соловьёв, значит мир навсегда и бесповоротно отдан во власть тления, хоть назазывай это Царством Божьим и хоть запримиряйся разными праведниками – это относительно, ибо в мире остаётся непреодолимая и потенциально злая вещь – смерть. Торжество зла может быть не только прервано, но и объяснено тем, что смерть и всякое зло, действительно мимолётное, на деле служат абсолютному добру – будущему всеобщему воскресению, которое сильнее любой смерти, а значит сильнее всякого зла, вольного и невольного. Воскрешение Одного обещает воскресение всех. Самый благой поступок Одного в принципе не может дать ничего подобного. Получается, что человекоцентризм это прямой путь к появлению антихриста, который будет спасать туши, а не души.

Дальше разворачивается «Краткая повесть об антихристе», где Соловьёв говорит уже от себя. Это авторский взгляд на итог мира и истории.

В конце XIX века, Япония, подсмотрев за Европой, придумывает идею панмонголизма, вокруг которой объединяет Азию и идёт в поход на Запад. Сначала скинуто колониальное ярмо в Азии. Затем миллионные армии вторгаются в российские владения, поднимаются до Урала и затопляют европейскую часть России. Русские армии гибнут одна за другой, а новая Орда вступает в настоящую Европу. Завоевателей встречает Германия, которая наносит захватчикам крупное поражение, но и сама проигрывает от Франции, ударившей своим давним недругам в спину. Французы ликуют, братаются с желтолицыми, но и сами проигрывают. В Париже подняли восстание азиатские мигранты, которые вырезали белых и отворили ворота богдыхану. Осталась Англия, которая откупилась от азиатов миллиардом фунтов. Владычество азиатов над Европой длится полвека, пока их не сметает тайный паневропейский заговор, отбрасывающий захватчиков в Евразию. На месте старых европейских государств к началу ХХI века возникают Европейские Соединённые Штаты. Внутри Штатов начинается идейное брожение, рождающее новых людей. Один из них – аскет, интеллектуал, сверхчеловек – решает, что на него возложена миссия завершить дело Христа. Так появляется антихрист.

Удивительно, но Соловьёв, описывая первую половину ХХI века, почувствовал слишком многое. Хотя бы Европейский Союз, рождение которого он вывел из сопротивления тотальному монгольскому завоеванию. В истории так и произошло, только роль захватчиков-азиатов исполнил III Рейх, объединённое сопротивление которому позже позволило выковать ЕС. Причём совпало всё вплоть до деталей – в «Краткой повести» свара немцев и французов обрекла Европу на гибель, но с их же примирением она смогла возродиться из пепла. Так и в 1949 году в Страсбурге произошло символическое примирение между немцами и французами, что заложило основу будущего ЕС. Следующее попадание – это возникновение в Европейских Штатах новых идейных концепций. Соловьёв делает упор на их религиозную суть, называя эти идеи спиритуализмом и необуддизмом, которые исключили из своего символа мира недоказуемое означающее (Бога) и заменили его вполне доказуемым естеством – человеком и его благом. То есть Соловьёв говорит о мировом уравнительном универсализме, должного сделать из человечества общечеловечество, духовные вопросы которого становятся потребностями и удовлетворяются чем-то интересным и молодёжным. Это тончайшее предчувствие глобализма и состояния послемодерна с его всесмешением и отсутствием истинности, упразднённой из-за того, что она разделяет людей. Эти общечеловеческие идеи производят на свет антихриста.

У него нет рогов, и от него не пахнет серой. Антихрист по Соловьёву – красавец, филантроп и вегетарианец. Он с маниакальной гордыней напоминает, что не ест мяса, к тому же следит за экологическими проблемами и проблемами скотобоен. Это образованный человек, интеллектуал, обуреваемый жаждой сделать мир лучше, пока эта жажда не преображается в антихристово желание сделать мир собой. Ценностью на первый взгляд объявляется человек, но в действительности человека прокручивают в мясорубке, чтобы возникло «равенство всеобщей сытости». Новое общество как огня боится разделения – религиозного и национального – но не в смысле религиозной или национальной ненависти, от чего как раз и следует отказаться, а в смысле существования границ и стоящих на их страже понятий. Ведь истина – это разделение. Добро – это разделение. Они создают географию, систему координат, иерархию, модель, структуру того, как можно, а как неможно. И эта структура не есть средство угнетения, как её описывает универсализм левый или ревизионистский, а есть средство установления пути, движения. Разделение рождает цель, но антихристово действие, описанное Соловьёвым, прежде всего отказывается от цели, всецело доверяясь самому процессу, приятному и обольстительному мясному турне. Так исчезает человек, а на первый план выходят вопросы экологического содержания приюта для кошек. Это конец истории. Не потому что не нужно думать о несчастных животных, а потому что о них думают в качестве замещения. Спасительная терапия в духе: «Я хоть что-то делаю!». При всей частной благости, она закрывает возможность подумать о самом важном, о том, что все мы, в сущности, живём в таких же кошачьих клетках, только размером побольше. Разбить клетку может усилие, орудие, сопровождённое благой волей. Но это неудобно, страшно, некомфортно. Это будет война. Это будет меч. Почему его принёс Христос? Потому что истина разделяет.

Антихрист приводит человечество к ложному совокуплению, а немногие изгнанные, объединившись в пустыне, создают союз, чтобы участвовать в последней битве со злом. Видно окончание главной идеи Соловьёва: противоположности, то есть католики, протестанты и православные, достигнув в своём бытие полного разделения, объединяются в новое всеединство, которое приветствует спускающаяся с небес Богоматерь-София. Это всечеловечество противоположно общечеловечеству. Последнее рождается из отрицания абсолюта. Я могу быть хорошим, не соотносясь с идеалом. Я могу быть хорошим сам по себе или по сравнению с другими пользователями. Ни что не мешает мне спасать людей, не зная о Спасителе. Но раз никаких абсолютов нет – ни моральных, ни трансцендентальных – значит, что и я также не абсолютен... А я ведь есть! Я здесь стою! Я говорю! Я чувствую! Значит, я всё-таки Бог, ибо я, в отличие от него, существую объективно.

Шизоидная диалектика, но в ХХI веке всё так и получилось. Абсолют упразднён, ибо он не нужен, чтобы совершать благо. Слово Бог не накормит приют для кошек. Поэтому на место абсолюта приходят маленькие антихристики – М.Цукерберг, И.Маск, С.Джобс. Теперь люди поклоняются новым послерелигиозным святым. Соловьёв блестяще это почувствовал. В «Краткой повести» на службе у антихриста появляется чудодей по имени Аполлоний, который завораживает толпу демонстрацией совершенных технологий. Эти технические новинки приправлены восточной мистикой. Просто потрясающее сходство представлений Аполлония с «Apple» и его презентациями. Каким образом Соловьёв смог угадать, что околобуддизм и «iPhone» будут символом веры ХХI века?

А может он и не угадывал ничего..?

Говоря о знаках пришествия антихриста, Соловьёв произносит следующее: «dass sein Hauptwerk ein Feuerwerk sein wird». Это парафраз на Иоанна Богослова: «и сотвори чудеса велика, да и огнь сотворит сходити с небесе на землю пред человеки». Дословно немецкий оригинал можно перевести так.

Его шедевром будут фейерверки.

#ПК_статья #ПК_библиотека