Прислали известную цитату Тургенева из письма Василию Петровичу Боткину, где писатель сетует, что произведением «ЕБЕНА МАТЬ» редакция «Русского вестника» вряд ли удовлетворится. Цитата популярна, но ровно настолько, чтобы вновь сорвать многосердечный куш. Подобные цитаты любят, так как они разоблачают автора, которого годами накручивали на школьных уроках литературы.

Учительница из средней полосы всё талдычила детишкам про «Отцов и детей», а дети, превратившись в пользователей, только и запомнили, что это ещё одна нравоучительная нудятина. Общеобразовательная литература чаще всего прививает не ненависть, а скуку, безразличие. Если ненароком упомянуть Гончарова, Фонвизина, сразу осоловеешь, глаза подёрнутся поволокой, и разум отлетит туда, где раньше отдыхала Вера Павловна. Так можно даже митинги А.Навального разгонять: подъезжает ментовоз с громкоговорителем, и толстый подполковник, похожий на мясо, выложенное на прилавке, зачитывает что-нибудь из «Записок охотника». Школьники в ужасе разбегаются или мгновенно засыпают. К такому уроку они точно не подготовятся. А ведь эсхатологическая, до икоты страшная картина – в десятом классе российских школ сидят подростки, которые пишут обязательное сочинение по некрасовскому «Кому на Руси жить хорошо?». Распираемых от гормонов шестнадцатилеток заставляют думать о смысле русской истории, о народе, о потаённости, о классовом, в конце концов, противостоянии! Не из-за этого ли все наши беды? Не из-за этого ли всё наше счастье? И вот, отмучившись и поумнев, новозаложенный пользователь начинает собирать себя по частям, в том числе по всяким оригинальным подпискам, а там… а там про то, что Лермонтов ебаться не может, потому что деревенские девки воняют.

«Ем за десятерых, ебаться не могу, потому что девки воняют, пишу четвертый акт новой драмы, взятой из происшествия, случившегося со мною в Москве. — О, Москва, Москва, столица наших предков, златоглавая царица России великой, малой, белой, черной, красной, всех цветов, Москва, ебать ее мать, преподло со мною поступила! Надо тебе объяснить сначала, что я влюблен. И что ж я этим выиграл? — Одни поллюции... Правда, сердце мое осталось покорно рассудку, но в другом не менее важном члене тела происходит гибельное восстание. Теперь ты ясно видишь мое несчастное положение и, как друг, верно, пожалеешь, а может быть, и позавидуешь, ибо все то хорошо, чего у нас нет, от этого, верно, и пизда нам нравится. Вот самая деревенская филозофия».

Это из письма Лермонтова к Святославу Афанасьевичу Раевскому, 1836 год. И сразу озарение – оказывается наш поэт №2 вовсе не про то, что «Печальный Демон, дух изгнанья, Летал над грешною землей», а, как и всякий из нас, про вонючую пиздёнку деревенской крепостной. Дескать, Михаил Юрьевич тоже человек! Ничто человеческое ему не чуждо. Школьная литература, наворожённая какой-нибудь Татьяной Александровной, расколдовывается. Всё встаёт на свои места. Из Лермонтова запоминается его двадцатидвухлетние откровения, а из Тургенева «ЕБЕНА МАТЬ». Как же, классики оказались совсем как я и совсем как мы.

Вот это и нехорошо. Очень нехорош вытекающий из таких цитат физиологический подход к литературе, да и к искусству вообще, ко всему, что человека преодолело, а значит не может быть объяснено его частью. Ну, оказывается (какая неожиданность), что мифологизированные русские классики были не очень чистоплотны и вообще пёрли Анну Керн на сундуке. И что с того? Просто грязная (или не очень), подробность. Но вот то, что, скажем, походный сундук раньше назывался баулом, а его клетчато-хозяйственный родственник теперь путешествует по зонам и через китайско-российскую границу, это уже интересней. Можно даже проследить путешествие баула по русской классике. Так у Гончарова японец дарит «маленький баул, обтянутый кожей акулы», а через семьдесят лет у Набокова в «Машенька» проход загораживает потяжелевший «дубовый баул, на который легко было наскочить коленом». Пошлость, обнародованная с радостью ребёнка, узнавшего матерное слово, всегда сосредотачивается лишь на этой пошлости. Ага, он такой же, как мы! А разговоров-то было! Но если обратить внимание на сущую мелочь, хотя бы на превращения сундука-баула в сумку-баул, то – хоп – и узнал что-то вправду занятное. Оказывается, каторжники времён Достоевского дотащили до наших дней понятие баула. А то, что люди во все времена прелюбодействовали, это и без обличения классиков ясно.

Но ведь не просто так всё сложилось. Это реакция на пресное, казённое, чаще всего скучное преподавание литературы в школе, где по понятным причинам выхолащивают учебную программу. Хочется чем-то ответить. Показать, что нас больше не прошибить морализаторством Толстого, ибо все в курсе, что его знаменитый зелёный диван можно смело назвать белым. Больше никаких пугающих сочинений по «Первому балу Наташи Ростовой». Давайте лучше о том, что юный Толстой в публичный дом ходил. Кроме того, это ещё специфика моментальной коммуникации, где хорошо расходится противоречивый, пасквильный, неожиданный материал. Вы думали, что всё вот так, а оказывается вот оно как! Ваша жизнь никогда не будет прежней! И прочее, прочее, прочее. Это работает. Русская культура литературоцентрична, здесь достигнуты небывалые высоты, поэтому так приятно разлечься в чьей-то великой тени. Оттуда больше никто не гоняет. Наконец-то СТАЛО МОЖНО. Это как в перестроечном кино, где в каждый фильм пихали сиську. Перестроечное кино без сиськи – не перестроечное кино. Почему так? Да потому что тоже стало можно. Также и в русской литературе девяностых, которая редко воздерживалась от лёгонькой порнушки. От невинного Юрия Полякова у бедной советской учительницы ёкало сердце.

Тут речь не о том, чтобы не трогать классику. Речь о том, чтобы не трогать себя. Это горделивый онанизм. Дрочка повышенного достоинства. Я знал, что «все эти», кем пичкали мою личность, ничуть меня не лучше! Чего я буду их слушать!? Да, они, конечно, не лучше. Никто не лучше. Но зато они Другие. А Других как раз пытаются сделать своими сокашниками по суете на основе одного-двух общих признаков. Вот против этого надо решительно восстать. Что с того, что непревзойдённый Джойс хотел, чтобы его возлюбленная Нора Барнакл обдала ему лицо? Он так и желал в любовных письмах-травести: «Не влажен твой звук, как у жирных напудренных жен, он сух, и внезапен, и смел, и не более грязен, чем тот, что испустит в свое удовольствие славно и дерзко простая девчонка в ночном общежитье. Надеюсь, моя дорогая, когда-нибудь ты это сделаешь прямо в лицо мне – и этой волной благодати накроешь!». Зато без «птички Пук-Пук», возможно, не было бы «Улисса».

Пёрд-экскурсы очень нравятся пользователям. Если воспринимать писателя через пошлость, то он перестаёт быть таким отдалённым. Пошлость, представляемая тайной, сокращает дистанцию, а это сокращает уже личную неудовлетворённость. Липкость, тихо-тихо пересказанная друг другу, позволяет утомлённо вздохнуть: «Мы всё про тебя узнали». Очень характерное для эпохи единение с Другим через кал, анальное панибратство, сексуальные пристрастия, тягу к наркотикам. Тогда как приобщаться к Другому нужно через понимание творчества, а не через особенности творческого человека. Ибо в случае творчества мы имеем дело с нечто большим, нежели человек и его выхлопы. Так что естественную дистанцию сокращает чтение, работа ума, чувствование, врубание. Много есть разных практик и даже не практик. А у Тургенева, с которого всё началось, есть рассказы «Порог» или «Довольно». Малоизвестные, прекрасные вещи. Почему бы не начать с них? Впрочем, понятно почему. Сплетничать, шулерски срезая дистанция, всегда проще. Вот и облизываются от гадостей, нашёптанных на ушко.

Цитата же из письма Тургенева к Василию Петровичу Боткину выглядит так:

«Я начал было одну главу следующими словами: "В один прекрасный день" – потом вымарал "прекрасный" – потом вымарал "один" – потом вымарал всё и написал крупными буквами: ЕБЁНА МАТЬ! да на том и покончил. Но я думаю, "Русский вестник" этим не удовлетворится...»

#ПК_публицистика #ПК_цитата