Вы сами с этим сталкивались: вроде ещё не читал, а уже знаешь, чем всё закончится; вроде ещё не смотрел, но и так ясно, о чём там будет. Никакой конкретики. Частицы, местоимения, много рекламы. Парадокс нашего времени – основное обсуждение, основная критика и скандал возникают раньше, чем обнародуется причина, его вызвавшая. Событие утверждает повод. Не наоборот.

Так было с «Матильдой». Так с её предшественником по сетевому накалу – «Учеником». До этого был «Левиафан». Это всё фильмы. Книги уже отошли в прошлое. Ни один из новых романов не в силах вызвать насыщенное обсуждение и тем более травлю. «Очередь» Михаила Однобибла в тысячу раз точнее, глубже и беспросветнее пьянствующего А.Серебрякова, но «русского Кафку» уже забыли. Иначе и быть не могло. Круг чтения не просто недостаточен, но он вязок, чащобист – приличные пользователи не готовы разменять два часа кровати на двое суток текста. Ну, а те, кто разменял, чаще всего понимают, что ругаться дело пустое. Взамен они заседают в гетто с чаепитиями, где хранят тоску по литературному XIX веку. Это тоже не очень хорошо. Но такие люди хотя бы не заставляют любить себя. А вот «Нелюбовь», новый фильм А.Звягинцева, настойчиво требует, чтобы на него обратили внимание. Окликает, как волонтёр поискового отряда: «Простите, вы не видели новый шедевр? Он одет в каннскую курточку».

Оклик смысла не имеет. Шедевр можно смотреть, а можно не смотреть. В любом случае о нём всё известно заранее. Заданность содержания определяется не художественным подходом, т.е. попыткой выразить какой-то вопрос через символическую наглядность, а идеологией, которую с гордецовинкой величают мировоззрением. В этом, наверное, вся проблема. Современный творец полагает, что обязан иметь позицию, чаще всего позицию от противного – от центра или дискурса – оппонируя которому он только и может донести до людей правду. Но, раз эта правда отталкивается от конкретной, материализовавшейся неправды (какого-то политического, социального аспекта), то правдой она быть не может. Ведь правда понятие без конкретного содержания. Это что-то всеобщее, вселенское. Не бывает двух правд или правды, которая правдее. Правда одна на всех и когда её затачивают под определённые убеждения, на свет рождается ещё одна разделяющая идеология. Это-то и произошло у А.Звягинцева. На сей раз в «Нелюбви».

Вообще, всё последнее нашумевшее российское фестивальное кино фантастически ориенталистское. Это начинает утомлять. Ориентализм в данном случае означает взгляд на Восток со стороны, восприятие Востока не таким, какой он есть (насколько это позволяет восприятие), а через призму невосточных убеждений и стереотипов. Россия и россияне показываются не то, чтобы недостоверно, напротив, соответствия встречаются, но показываются так не самими русскими. Это кино через подзорную трубу. Россию в титулованном российском кино показывают со стороны, и сделано это теми «русскими», которые с детства хотели носить пробковый шлем. Так, в адаптации немецкого оригинала, «Ученике» К.Серебренникова, россиянам навязывается абсолютно неактуальный для них вопрос еврейства, гомосексуализма и антисемитизма. В российской школе больше шансов быть загнобленным, если ты рыжий, толстый, картавый, нежели еврей. Но если фильм снят для европейской аудитории, лучшей темы просто не придумаешь. Ориентализм переносит свои стереотипы (болезненный поиск антисемитизма и сладостный поиск гомосексуализма) через кордон и получает от этого удовольствие.

У А.Звягинцева аналогично. Москва, 2012 год. На послеиндустриальной окраине разваливается карикатурная семья среднего класса. От её внимания ускользает никому не нужный и никем не любимый сын, исчезающий, как в небе исчезает дым. Потому и «Нелюбовь». Если бы картина оставалась оформленной из этой семейной трагедии, пусть даже оформленной какими-то классовыми элементами, то к большой вселенской правде был бы сделан ещё один шажок. Серое чудище современного города отчуждает естественное человеческое тепло. Не ново, но близко жителям всех циклопических городов. Тоже идеология, но хотя бы не такая явная, как в «Нелюбви».

Полубородатый отец работает в фундаменталистской фирме продаж. По словам жены, он волнуется, что с разводом потеряет работу: «Ты чё думаешь, он за ребёнка переживает? У него там главный босс весь такой православный на всю голову… Борода-лопатой, костюмчик от Бриони… Ввёл там у них православный шариат. На работу берут только семейных, разумеется, крещёных. В отпуск мы мотались в паломничество по монастырям». По радио ругают ещё (всегда?) живого Б.Немцова. «Дом-2» громко обещает построить любовь. В конце фильма телевизором овладевает Дмитрий Киселев, выдающий однозначный репортаж из обстреливаемого Донецка: «Тысячи убитых, десятки тысяч раненых. Беженцев не счесть. Условия жизни в разрушенных городах и посёлках кошмарны. Украина развалилась и продолжает разваливаться». Конец Света, над майским обещанием которого похохатывали в 2012 году, свершился.

В фильме полно и других деталей, уже найденных сетевыми спасателями (пропавший мальчик родился в первый год В.Путина, в 2000-ый), но и без них ясно – перед нами снова идеология. Она спрятана в типичных для А.Звягинцева холодных, просторных кадрах, в таком же холодном, лаконичном сюжете. Он просто рамка, в которую можно было бы вставить «Охотники на снегу» Брейгеля. Режиссёр, кстати, вставляет. История Нелюбви (без всяких кавычек), как большой метафизический нарратив, способной приблизиться к той самой Правде, оборачивается гетто с либеральными вышками. Мальчик пропал из-за вполне конкретной социальности: из-за безразличных учителей в школе (как быстро они уходят домой, лишь закончился допрос!); из-за полиции, которая наполовину обрюзгла (показывается жуткая Тиамат в пилотке), а наполовину устала (мент, который объясняет, почему он бессилен); а ещё из-за имущественных споров, объектной лжи, похоти, политического климата. Иными словами, Нелюбовь, эта самая страшная человеческая черта, понимается не как нечто эссенциальное, способное вытечь из каждого, даже полностью счастливого и здорового человека в полностью счастливом и здоровом обществе, а имеющее повод выплеснуться только из чего-то больного, социально несовершенного.

Отсюда метод лечения: поисковый отряд, который берёт на себя функцию государства, родителей и даже самой любви. Появление честных и, безусловно, замечательных людей, способных отказаться от личного времени, чтобы помочь незнакомому человеку, приводит фильм к закономерному выводу: в эпоху, когда Дмитрий Киселев уничтожил совпадения, мы должны помочь себе сами. Сконструированная из социальности Нелюбовь предлагается преодолеть сконструированной из той же самой социальности Любви. Это близкая, понятная современникам терапия: «Они заняты настоящим делом. Помогают, когда другие просто говорят». С этим трудно поспорить. Приберись в подъезде, поднеси сумку. Тогда жизнь наладится. Что..? Правда? Справедливость? Ах, просто не хами в трамвае.

Исключая из жизни абсолют, тем более перенося его на людей, пусть даже людей высшей пробы, мы вынуждены равняться на тех, кто из самой своей судьбы и природы не может быть идеальным. У каждого хотя бы раз промелькнула крамольная мысль. Каждый хотя бы раз поступил нехорошо. Если в центре стоит человек, значит там же стоят его слабости. На это опасно равняться. Да, вера в людей, быть может, избавляет от абстрактного фанатизма (хотя она же привела к ужасу ХХ века), но вместе с тем лишает или ограничивает возможность совершить что-то нечеловеческое. То единственное, что может преодолеть эпоху большой Нелюбви. Выход из неё отнюдь не в изменении неправильного социального на правильное социальное, а в понимании, что Любовь и Нелюбовь это, всё-таки, категории иного порядка, нежели политическая партия или электрическая розетка. А для понимания сего нужно снимать фильмы, противоположные картине А.Звягинцева.

Это был бы фильм, где нелюбящие родители определялись бы не страной, политикой, телевизором, клерикализмом и даже не более широким контекстом Зрелища, послеиндустрии, социальной окраины, как это любит делать «левое» кино, а просто самой Нелюбовью. Тем, что есть в каждом из нас при любой власти и при любом положении Солнца. Тогда бы холодные, длинные, максимально спокойные кадры складывались не в панораму окраинной Москвы, а в панораму окраиной жизни – жалкой и величественной в своей человечности. Рядом с фотографиями матери не нужно было бы ставить коробочку с wi-fi. Не понадобился бы и Брейгель.

Но пользователю снова предлагается спасать детей. Так-то всё верно. Почему бы и нет? Прежде чем рассуждать об абсолютных ценностях стоит хотя бы раз переменить старику подгузник. Но хоть простой всю жизнь во ржи, мальчишки не перестанут бежать к обрыву. Активизм всех форм предлагается как паллиатив, как обезболивающая аскорбинка, призванная заместить отсутствие большого нарратива. Его частная польза несомненна, но смущает конечная цель. Любовь – это не здание в духе конструктивизма. То, что составлено из отдельных блоков, всегда будет несовершенным. Для того, чтобы отлить себя в целостности, нужно заниматься совсем другими вещами. А фильмы, наверное, не смотреть вовсе.

В целом ориенталистскую позицию А.Звягинцева разделить можно. Она вряд ли чем-то хуже других. Но для этого необязательно смотреть его кино. Можно было бы просто слайд-презентацию устроить или написать текст в «ЖЖ». Нет никакого сомнения, что и дальше всё будет то же самое: и у Звягинцевых и у Бондарчуков. То, что они скажут, известно заранее. Как и то, чего они сказать не осмелятся, или не смогут.

«Нелюбовь» ожидаемо вызвала одобрительные отзывы зрителей. Буре пользовательских восторгов только предстоит затихнуть, сменившись по жизни ощущением чудовищной Нелюбви. Её будут глушить милым, но бесцельным активизмом. Будут путешествовать. Писать тексты. Искать себя. Но, разумеется, не найдут.

Может об этом и фильм?

#ПК_публицистика #ПК_фильм