В сказке Ганса Христиана Андерсена голый король шествует по городу, не желая признавать своей наготы. Свита и народ также не хотят признаваться в этом, пока невинный ребёнок, ещё не познакомившийся с постструктурализмом, не крикнул: «А король-то голый!». Ведь король и вправду голый. С учётом «Двух тел короля» Эрнста Канторовича, сказка Андерсена раскрывается с неожиданной стороны.

Великий датчанин, как и многие сказочники, не придумал, а олитературил уже существовавший сюжет. Его можно проследить до Хуана Мануэля (1282-1348), испанского писателя благородных кровей. Хуан Мануэль прославился составлением сборника поучительных примеров «Граф Луканор». Там-то и встречается новелла о платье короля. Только у дона Мануэля сукно невидимо не для того, кто глуп или занимает чужое место, а для того, кто не приходится сыном своему отцу. Соответственно, когда король не видит сшитого платья, он догадывается, что королём не является и пытается это скрыть. Вместо ребёнка очевидную правду разглашает безродный негр.

Сюжет о невидимом платье актуализируется в XIII-XIV вв., как раз во время развития европейских идей о двух телах короля. В сюжете представлена королевская двойственность: толпа и придворные, наблюдая совершенно голого короля, убеждают себя, что король одет. Обоснование лжи не только в боязни показаться дураком или пасынком, но и в том, что перед лицом смотрящего находится сам король. А это существо сакральное. Король своим предначертанием превышает смотрящего, он не подобен ему даже в физиологии, следовательно, никак не может быть голым – какой бы очевидной эта нагота не казалась. Поэтому морок развеивают не мудрые или благородные мужи, а персонажи, ещё или вообще не включённые в господствующие символические отношения: ребёнок и негр. Король для них просто человек, который может оказаться голым. Но интересно вот что. Король, осознав в сказке Андерсена обманчивую наготу, всё равно продолжает шествие: «И он выступал еще величавее, а камергеры шли за ним, неся шлейф, которого не было».

Почему король, догадываясь о правоте народа, ничего не поменял в своём выходе? Сказка Андерсена этого не раскрывает, но зато раскрывает Эрнст Канторович. Монарх полагает, что, даже оказавшись физически голым, всё равно превосходит тех, кто на него смотрит, ибо отличается вторым, политическим телом. Оно масштабней природного тела, стыдобу или несовершенство которого скрывает величие незримого пурпура. Король остаётся королём, покуда находятся камергеры, несущие за ним шлейф несуществующего платья. Формально – безумие, но подданные не могут его преодолеть, ибо король воспринимается ими не просто как голый мужик. Это нечто большее. Невидимое платье метафорически превращается в невидимое государственное величие, в то, что на мистериальных правах принадлежит единственному суверену. Король не может признать свою обнажённость, т.е. признать то, что он такой же, как остальные – это уничтожит его власть. А народ не может признать, что король такой же природный человек, как и всё остальные – это также уничтожило бы власть суверена. Революции, подобные Французской, происходят тогда, когда без подсказки ребёнка окружающие осознают, что король-то голый. Невидимые политические одежды, покрывающие его природное тело, можно сорвать и передать нации.

Значит ли это, что физическое оголение короля – это его десакрализация? И да, и нет. Всё, наверное, и проще и сложнее. Вот один пример. На исходе Средневековья в битве близ Нанси (1477) погиб герцог Бургундский Карл Смелый. Его тело не смогли сразу найти на поле боя, ибо в те времена побоище быстро подчищали от одежды, оружия и доспехов. Неистовый Карл, желающий стать королём, а по сути и бывший сувереном Бургундии, телесно оказался неотличим от павших соратников, врагов и наёмников. Кто-то снял с трупа благородное облачение, и голый герцог стал простым мертвецом. А когда труп через несколько дней (его уже объели звери) всё-таки нашли, Карла Смелого снова облачили в подобающие одеяния. Только так герцог мог соответствовать своему статусу, только так его можно было узнать. То есть подданные не могут представить традиционного суверена в его естестве, голым. Во-первых, суверен в таком виде не показывается. Он неизвестен ни лицом, ни телом. Во-вторых, его природное тело окружено камуфлирующими знаками. Без них суверен становится таким же невыделенным телом, как и все остальные.

В Средневековье борьба за первенство в передаче властных знаков называлась борьбой за инвеституру. Это сюжет циклопический, подробно говорить о нём не представляется возможным. Лучше обозначить вот что. Инвеститура – это знак превращения. Это не только юридический акт, но и символическое сопровождение перехода от одного состояния к другому. Когда личное тело входило в статус тела политического, это также сопровождалось инвеститурой: королю дарились определённые вещи и привилегии. С отчуждением от короля политического тела в пользу нации (континентальный путь) или включением этого тела в парламент/корпорации (Англия/США), власть получать инсигнии не перестала. В случае национальных демократий это регламентированное волеизъявление граждан, дарящих свои голоса тем лицам, которые приобретают право выступать от имени политического тела. С развитием коммуникационных технологий кроме материальных инсигний (охрана, специальные машины, особая гос. символика) набрал вес акт дарения и владения вниманием. Здесь по-новому выстрелила старая идея о двух телах короля.

Средневековый король, при всех исключениях, должен быть телесно нормальным. К нынешним «королям» такие требования формально не выдвигаются, но всё равно прикладываются: карлик, сильно косоглазый, дистрофик, куча и др. на выборах не победят. Отталкивающие телесные дефекты не получат от зрителей дар инсигний, которые перейдут более презентабельным кандидатам. Слово «зритель» употреблено сознательно, это более точное определение голосующих пользователей. В массе своей зритель не интересуется отличиями программ кандидатов или какими-то существенными политическими вопросами, а преподносит свои дары в соответствии с обликом (в широком смысле) претендента. Коммуникационная революция позволила наблюдать этот облик и его практики в прямом эфире: картинка опередила речь и письменный текст. Смысл стало приобретать то, с каким достоинством держится в кадре кандидат в короли. «Говорит чётко, без бумажки», – восхищались В.Путиным на фоне Б.Ельцина. Но, раз с одной стороны можно говорить о зрителях-выборщиках, то с другой стороны можно говорить о выбираемых ими актёрах.

На ум сразу приходит Р.Рейган. Будущий президент США играл на протяжении почти тридцати лет, в т.ч. играл в рекламе, а потом перенёс эти принципы на выборный процесс. Его избирательная кампания (первоначально в Калифорнии) сталкивалась с тем, что кандидата считали «жалким актёришкой», стереотип неприятия которого Р.Рейган переломил. Вероятно, это имеет даже большую историческую значимость, нежели будущая политика Р.Рейгана по отношению к СССР. К примеру, Р.Рейгана обвиняли в том, что ему, как актёру, согласно профессии пишут сценарии, а он взял и ввёл практику общения со зрителями в форме энергичных вопросов-ответов. Это был другой, интуитивный уровень общения с нарождающимися пользователями – функциональными атомами, прекрасно запоминающими хлёсткие мем-определения: «Империя зла»; «Коммунизм – это безумие». Р.Рейган сократил дистанцию между собой и камерой, превзойдя Джона Кеннеди и создав общую псевдосемейную интимность. В сознании американцев Р.Рейган до сих пор остаётся одним из самых популярных лидеров. Американский президент, не обладая, кстати, выдающимся умом (чего только стоит доверие к астрологии) или чрезвычайной работоспособностью, доказал, что актёр может быть успешным политиком. За первопроходцем, вошедшим в самое могущественное политическое тело планеты, последовали другие актёры – А.Шварцнегер и даже Михаил Евдокимов.

Но Р.Рейган кое-что нарушил. Когда он пытался стать губернатором Калифорнии, главным аргументом против него был стереотип, что актёр позорит само дело политики, мол, он по своим природным качествам недостоин важного государственного поста. Это отголосок традиционного авраамического (хотя не только) восприятия, которое считает актёров всех мастей презреннейшими созданиями на свете. Они не могут представлять политический институт, потому что тогда его будет выражать фигляр, притворщик, комедиант. Это немыслимо. Институту надо доверять, а актёр это тот, кто не имеет чёткости, какое же тут доверие? Ко второй половине ХХ века актёры, вкупе с гомосексуалистами и, ранее, женщинами, воспринялись политикой вполне в духе Средневековья, как телесно неполноценные, хромые из «Саксонского зерцала». Они не могут быть королём. А Р.Рейган всё равно им стал, проложив современности дорогу в политику.

То, что не сразу получилось в такой «передовой» стране, как США, в России немыслимо до сих пор. Должность главы России пока ещё настолько сакральна, что любой кандидат, если он торговал лицом или излишне себя демонстрировал, будет воспринят, как посмешище, несоответствующее посту. Тезис недавно подтвердила К.Собчак, которую немедленно затравили шутками. В вину вменялась не столько «либеральная» позиция, а то, что кандидатка фотографировалась обнажённой, показывая тело, в перспективе представляющее Россию, во всех непотребных ракурсах. К тому же тело это не только плоть, но и то, как и чем оно занимается, вот и припомнили «Дом-2», светскую жизнь, сомнительные заявления, наркотическую эксцентрику. Да, К.Собчак пользователь одиозный, карикатурный, но схожая, пусть и менее едкая реакция, последовала бы в адрес другого артиста, реши он баллотироваться в президенты. Кстати, К.Собчак обсмеяли в т.ч. её коллеги по либеральным убеждениям. Это показало, как даже в прозападном мышлении сакрализована должность президента РФ. Претендентке на него предъявили вопросы не про политику, а про отсутствие достоинства, которое ведущая растеряла, торгуя природным телом.

Это вновь возвращает в академическую сферу к Эрнсту Канторовичу. Понятие «достоинства» одно из основных в его труде. В XII-XIII вв. его стали описывать с помощью христологичных терминов. Достоинство – это то, что никогда не умирает. Лишиться достоинства, значит умереть. Канторович разбирает шекспировского «Ричарда II», где одноимённый монарх утрачивает королевское достоинство, а вместе с ним утрачивает несмертие. «Yet looks he like a king», замечает герцог Йоркский о короле, лишившемся достоинства, а с виду оставшимся тем же. Но это уже не король. Просто тело с инсигниями. Оно спускается к бунтовщикам, приехавшим к замку Флинт, и начинает вести странные речи, над которыми смеются вчерашние соратники Ричарда. Шекспир превращает короля в шута, играющего короля – так прочерчивается глубина падения. В руках у монарха символы власти, но они больше ничего не значат. Ричард II, ещё не отрекшийся от престола, королём уже не был – он утратил королевское достоинство, то есть суть политического тела, которое нетленно. Как писал итальянский юрист Бальд: «Мы понимаем «достоинство» как руководящее начало, а личность как инструментальное. Следовательно, действия (короля – прим «ПК»] основываются на том самом «достоинстве», которое вечно». Антонимом достоинства у Шекспира выступает фигура шута, играющего короля.

С тех пор кое-что изменилось. Во-первых, природное тело политика, вступающего в корпоративное политическое тело, переняло актёрские повадки. Не просто как манеру врать и изображать, в чём не было бы ничего необычного, а как сам инструмент избрания в должность. Не владеешь актёрскими навыками – не сольёшься с политическим телом. Либо это будет тяжело сделать из-за скучающих зрителей. Как пример: в Средние века не существовало рейтингов одобрения короля, но сегодня незримые проценты в порядке вещей. Во-вторых, фигура шута, играющего в короля, больше не является антонимом достоинства. Всё немного наоборот. Разнообразного рода актёры одни из самых влиятельных пользователей на планете. Они аккумулируют внимание, превращая его в статус, который не уступает, а часто превосходит статус многих политиков – по крайней мере, это они чаще мечтают встретиться со звёздами, а не наоборот. То, что было противоположно королевскому достоинству, вдруг стало им. Словно в насмешку даже устоялся фразеологизм: «Король шоу-бизнеса».

Как когда-то монархи, поп-звёзды не должны иметь физических недостатков. Они, конечно, есть, но не демонстрируются (разве что намерено), ибо вывалившийся из-под платья курдюк ослабляет власть певички над поклонниками. Идол обязан быть молодым, здоровым, энергичным. Королевское бессмертие достигается в иллюзии пластических операций. Если обратить на подмену внимание, можно нарваться на отповедь: «Посмотрим как ты будешь выглядеть в их годы!». Это своего рода инвеститура, вручение инсигний публичной деятельности: Валерий Леонтьев имеет право на власть, потому что хорошо выглядит для своих лет. Тело по-прежнему является ступенькой к могуществу. Только достоинство теперь передаётся не от Абсолюта, как в Средневековье, а от внимания зрителей. Так появились короли себе подобных.

Идеи, вычлененные Эрнстом Канторовичем, до сих пор живут, мутируют и властвуют в нашем мире. «Западные» политики отлучаются от политического тела, всего лишь совершив на стороне такой же сексуальный акт, как и миллионы их избирателей. «Восточные» политики окружают своё тело тайной, поэтому его редкое обнародование вызывает всеобщий интерес. Изменился и человек, прошедший путь от поданного и гражданина до зрителя и пользователя. Он знает про то, что политики врут, что на сцене поют под фонограмму и что звёздам на фотографиях замазывают акне.

Пользователь понимает, что король, в сущности, голый.

Да только вот что с того?

#ПК_статья #ПК_библиотека