Кафка – вот первое, что занимает ум при прочтении «Очереди» Михаила Однобибла. А ещё «Татарская пустыня» Дино Буццати. Абсурдное, муторное ожидание не пойми чего, не свободы и не чуда, а просто хоть какого-нибудь конца. Но с каждой страницей крепнет понимание, что выписки не предвидится. Мир закольцован. Того, кто внутри – сжимают кольца серых пятиэтажек.

«Очередь» встала в 2016 году. Тогда о ней говорили много и охотно. Шутка ли, роман чуть не отобрал хлеб у семейного подряда Юзефовичей. Но традиция оказалась сильней: «Нацбест» с перевесом в один голос достался «Зимней дороге» Леонида Абрамовича, а критик Галина Леонидовна неожиданному конкуренту вежливо удивилась. Не то, чтобы «Очередь» была так уж гениальна, но это точно было нечто другое, не похожее на кровнородственную московскую кружковщину. Откуда-то из леса вырвался глоток свежего, смолистого воздуха, устремившийся с попутным ветром в лёгкие литературной жизни, но форточка в ЦДЛ как всегда была закрыта.

Михаил Однобибл личность незасвеченная. Родился в 1962, из сибиряков, долго-долго кочевал по России, разноработничал, пока не притулился на горной станции Кавказского заповедника. Там, аки монах, шестнадцать лет писал «Очередь». Дописал, выложил в электронном виде, заметили, подняли на руки, понесли к пантеону. Ну прямо миф о великом предке. Писатель из народа, причём народа дальнего, экзотического (Однобибл потомок чалдонов), писатель тайный, выпустивший всего одну книгу и тут же ею всех (почти) уделавший. Это тот канон, по которому русская литература изобретает гениев. С периодичностью раз в два года кто-нибудь кого-нибудь открывает, и это открытие с полгода у всех на слуху, пока снова не превращается в донные отложения. Вот и об «Очереди» в 2017 году почти не говорят. Всего несколько публикаций можно найти. А ведь как стояли!

Тема романа: «Перегибы массовой индивидуализации после Великой Амнистии 30-50-х годов в СССР». Вопреки явным отсылкам это, всё же, не исторические реминисценции. Одно не стыкуется с другим. Что за Великая Амнистия 30-50-х? Что за перегибы массовой индивидуализации? Ясно только, что речь идёт о затхлой советской метафизике, об эссенции очередного стояния, призванной описать то, что было, то, что есть и то, что будет. Стоячая абсурдность нашей жизни. Увы, больше всего роман пострадал от очевидного сравнения с землемером Кафки. В целом «Очередь» об иных вещах, но структура романа и его методы, безусловно, кафкианские. Однобибл повторяет то, что уже было, и, как хорошо здесь не пиши, всё равно получится изложение.

В некий город, затерянный средь лесов, во время весенней метели попадает учётчик бригады Рыморя. Всё имя учётчика – его деятельность. Учётчик по справедливости делит доход сезонников, батрачащих на загородных работах. Жизнь за городом тяжёлая, от весны к весне, но зато вольная. Работяги избегают города, о котором ходит много непонятных слухов. Учётчик, случайно попадая туда, старается выблукать обратно в лес, но также случайно (?) втягивается в очередь, ожидающую трудоустройства. На приём к могущественным кадровикам годами стоят тысячи людей. По мере продвижения они взрослеют, стареют, зарабатывают социальный статус или навсегда с ним расстаются. В диалектической борьбе учётчика с очередью проходит действие немаленького, в общем-то, романа.

Дочитать его до конца сложно. Текст выматывает так же, как реальное стояние за справкой. Ближе к концу в животе начинает что-то гудеть, будто хочется в туалет, а сходить нельзя, но текст мало того, что не кончается и не кончается, так в нём ничего толком не происходит. Отсутствие действия подчёркивает язык: вязкий, однотипный, повторяющийся, намеренно притуплённый не графоманией, а талантом. Получается эффект присутствия. Читатель как бы действительно мучается в очереди, постигая её глубинную мифологию. Однобибл в том числе написал добротную художественную социологию, посвящённую воображению очерёдников, их иерархии, семантике и фольклору. Важно, что это не обличение, не насмешка и не критика, т.е. не В.Сорокин, а попытка погрузиться в тот пласт линялой потаённости, который накапливается утром в поликлинике.

«Очередь» претендует на понимание одного из оснований русской жизни. Роману бы появиться в восьмидесятых, на волне либерализации и многочасовых продуктовых очередей, но сегодня, когда очередь становится электронной, по-библейски оформленный текст (чего стоит хотя бы ОДНОБИБЛ) напоминает призыв встать, постоять и наконец-то заглянуть в себя. Ведь кому невыносимо стоять в очереди? Тому, кто не может занять себя собой. И здесь очередь выступает не закольцованным социальным адом, а возможностью распорядиться своей душой, ибо телом, уже включённым в бессмысленное стояние, заниматься больше не надо. Очередь, как абсолютную безальтернативную упорядоченность, можно воспринимать в качестве избавления. Это спасение от выбора, от неопределённости. Поэтому учётчик, пытаясь объяснить безработным абсурдность стояния, вызывает одни усмешки. Ну да, почти никто из нас не получит у кадровиков должность, зато до самого отказа, долгие-долгие месяцы, а то и годы, можно подбадривать себя надеждой. А что нам можешь предложить ты со своим бунтом?

Утопия учётчика – уход в лес. В холод, голод и свободу. Но очерёдники порабощены отнюдь не злой волей, а сами находят доводы против загорода. Тяжёлые, почти каторжные работы, дикие звери, непостоянство. Город даёт осёдлость, уверенность в завтрашнем дне. Так что стоит попытать счастья. «Очередь» это не предсказуемая история о бунтаре, пытающемся освободить угнетённых, а о том, что если в российских условиях случается бунт, то по итогу это бунт реставрационный, старающийся скрепить устои, нарушенные тем, кто пролез без очереди. «Я только спросить» – вот то, что пробуждает чувство несправедливости и грозит дестабилизировать всё общество. Систему, принуждающую стоять в очереди, можно вытерпеть, но вот нахала, пытающегося обойти собрата по несчастью, простить ни в коем случае нельзя. Это уже не столько советское, а вообще российское, русское. Косматое, осклабистое, неприятное. Об этом (но не только об этом) долго и однообразно пишет Михаил Однобибл. Одолев его роман, чувствуешь себя отстоявшим в очереди за тем, что кончилось прямо перед тобой. Опыт, о котором, проживая где-нибудь в Подмосковье, нельзя забывать.

А что до учётчика бригады Рыморя, узнать о том, смог он сбежать из города или нет, можно, если встать вместе с ним в «Очередь». Это единственный русский роман, от которого затекают ноги.

#ПК_публицистика #ПК_библиотека