Володи бывают разные. Был Володимире Красно Солнышко и Владим-владимирович Путины, бывают школьно-фольклорные Вовочки, а бывают просто Володи – тоже разные. Володи Ульяновы или чеховские “Володя Большой и Володя Маленький”. Тятька мой, ко примеру, тоже Володя был, но только для своей мамы. А этот был Володя-Медведь. Хотя кто знает, был ли он Володя? Вроде и Володя, а вроде не понять. Потому что антихристовой печати в виде пачпорта у него не было.

Слева луг, справа огород. За лугом ельник, за огородом озерко. Посередке телега плетётся, давит проселочную пылюку. Полдень жаркий печёт макушку, но по северной привычке шапку я не снимаю. У нас и всё лето можно в шапке проходить, не то что бабье. Мысли совершенно глупые в голове роятся. И конца и края им нет.

- Эй, паря, ты куда? На Голгофу? – кричит монастырский трудник – рослый Дед Мороз с окладистой лопатой. – Садись, подвезу.
- Мне кобылу жалко!... сцеживаю сквозь зубы я.
- А ноги с ботами тебе не жалко? – смеясь, высовывается зодчий-каменщик Тигран, коренастый армянин с ассирийской бородой. Тигран летом ездит на заработки в Россию – строить из природного камня ограды начальникам в Подмосковье, либо реставрирует монастыри. А зимой он уезжает к себе в горы, заходит в свою пещеру, садится на трон и подрабатывает горным королем гномов для фэнтези-писателей и художников.
- Подождите, - сзади крик. – высокий, чуть сгорбленный своим ростом мужик с коровьими глазами, догоняет в три прыжка телегу, цепляется за торчащее сзади дышло и сигает в кузов.
- Жалеть скотину, это конечно по-христиански, но они не зря кушают, работой их не грузим тяжелой. – медленно разжёвывая слова произносит седобородый.
- Их потом археологи отроют через пару тысяч лет и увидят по костным патологиям, что вы на них воду возили – бурчу в ответ, - я лучше рядом пойду. Всё равно плетёмся.

Так четыре версты мы и проплыли – мимо озёр по лесной дороге.

Южный склон Голгофы спускался к Банному озеру. Здесь царила благодать, вписанная углом зрения неизвестного художника в готовые картины. Искусный двухэтажный дом окопался на берегу, выше поодаль стояли часовенки, сараюшки, конюшенка и высоко на горе подле церкви домик, в котором жили монахи. Все было таким благолепным и аккуратным, словно великан вырезал их из бумаги, любовно склеивал, красил, а потом выверено расставлял , пытаясь вписать в окружающий пейзаж. Даже огороды и те были очерчены ровными трапециями, разделены плетнями и тынами и не портили подлесок. На гороховых грядках лениво ползали двое – один, Саша Высота, был моим земляком и трудился в бригаде разнорабочим, втóрый был загадочным человеком не от мира сего. Этого я приметил ещё в первый приезда в трапезной.

Когда я приходил на Голгофу и беседовал со своими знакомцами, с которыми мы плыли сюда на яхте в августе, он всё время бывал чем-то занят. Обычно он работал на лесах, штукатурил стены, мазал щели и что-то такое. Одет он был всегда в красную робу-комбинезон, видимо горнолыжный альпийский костюм. Завидев меня, Саня приветливо махнул мне рукой и пересёк дорогу, второй остался согбенно обрывать горох.

- Здоровенько, как житьё? – пробасил он, пожевывая сигарету.
- Житье как всегда. У всех хорошо, а у нас вот! – произнес я, понизив голос до заговорщицкого шепота и, засунув руки в карманы комбеза гордо выпятив вперёд пах.
- Понятнааа, – протянул он. – жрать-то есть чего? – спросил совсем серьезно. Я ничего не ответил и провёл ладонью по горлу, будто перезая его.
- Папироской не угостишь, родной, а? – заискивающе простонал он.
- Угощу-то угощу, только ты, Саня, прикуриваешь одну от одной, переходи на Беломорины, у меня полпачки Альянса есть для тебя, погодь только вот…, - я подцепил из мятой пачки длинную с белым фильтром сигу Парламента.
- Эээ, куда? Вертай взад, вертай взад! Нечего мне тут, нечего мне тут! – истошно завопил Высота.
- Перетопчешься, “парламент” я у Тиграна стрельнул, сегодня у Женьки днюха – будет ему подарок от нас.
- Ладно, конфет тебе отсыпать? У нас только лимон, всех достал уже. А у вас чё – слива?
- Саш, сливы давно уже нет – ушла на брагу вместе с рисом. Я тут вообще за хавчиком на пару дней и за гвоздями. Ты надолго ещё? Пакуешь пожитки в узелок?
- Не, меня в рубщики перевели, я тут останусь на смену ещё одну, чё мне дома делать – я там на стакан залезу. А тут не кинут, до зимы поработаю или пока навигацию на море не закроют.

Разговор прервал мужик в красном комбезе, прошел мимо с мешком и обернулся на меня, только сейчас я смог рассмотреть его вблизи. На вид лет сорок или больше. Густая окладистая борода до груди, голова нестриженная с космами до плеч. Глаза серые, на лице никакого движения, взгляд без эмоций, но при этом не мутный, а осмысленный, даже задумчивый. На одном глазу шрам, видимо, поэтому проблемы с мимикой. Не от мира сего, так можно было бы сказать. Роста невысокого, да и не низкого, пониже меня, но видимо потому что согбен. В плечах широк и кряжист. Пальцы и ладони огрубевшие, видно что человек не городской. Что-то тихо сказал Высоте, я ничего не расслышал. Бородатый тряхнул мешок и, сунув руку, вытащил из него горсть сочных зелёных стручков, встряхнул их и протянул мне. Я кивнул с благодарственным поклоном, поблагодарил и спрятал их в набрюшный карман.

По совету Сани я двинул на кухню, которую оккупировал Лёха Груздь из нашей смены. Мы с ним были товарищи по несчастью. Меня выпнули с ВУЗ-а, я срулил из дома и скитался целый год по окрестностям своего города, перебиваясь случайными халтурами, днём впахивая на стройках, а вечерами и ночами охраняя те же самые стройки. Потом я пошёл устраиваться по протекции в плотницкую школу, и на следующий же день меня отправили в командировку. А Леху бросила жена, и он на радости запил, и посему чуть не продинамил весёлую отправку. А несчастье было вот каким – ему было хреново с бодунища, а мне сыну и внуку моряков достались в наследство отсутствие боязни высоты и морская болезнь. В результате плавание в первый день мы провели, срыгивая по очереди в пакет, который друг другу заботливо подносили. А всё потому, что добрейшее начальство сэкономив на авиабилетах, зафрахтовало яхту и отправило нас по морюшку островитому прямо на остров Анзерской с месячным запасом харчей, топлива и превеликим множеством всякой хрени. Затем судьба раскидала нас по разным скитам – меня на Троицкий, его на Голгофский. Леха, ставший поваром, снабдил меня пайком на три дня и на всякий случай как уже водилось за нашими, вбросил мне дефицитных консерв и прочей снеди на чёрный день.

- Слышь, Лех, тут на банке срок уже издох. – с подозрением всковырнул я этикетку на банке кижуча.
- Не дрейфь, я вскрывал их – сам ел. Это отец Адриан снабжает меня. Можешь не беспокоиться.

Тут в кухню вошел бородач в комбезе, неся кастрюлю с горохом. Я стыдливо убрал мешок. Леха, переворачивая блины на трех сковородках спросил у него:

- Ааа, это ты, сгущенку будешь?
- Давай, - прошелестел он совершенно потусторонним голосом из утробы или чащобы.

Перекрестился, присел на лавку, расправил бороду и усы, осторожно взял руками ложку и банку и точно выверенным движением поднёс полную ложку ко рту. Прикрыл глаза, зажмурился, причмокнул и блаженно встрепенулся. Я решил пожелать лешему бон аппетит, и сказал сообразно местным правилам.

- Ангела ко трапезе.
- Аминь? – произнес косматый и размашисто перекрестился лапой-лапищей.

Как-то я спросил одного из людей с Троицкого скита, кто же это такой. Мне ответили что он местный житель, родом с Летней Золотицы, подвизается конюхом. Но ни трудником, ни работягой он не является. Просто живёт, анзерской пустынножитель.

Мимолетная встреча не обязывала ни к чему, мало ли кого можно повстречать в незнакомых для себя местах. И вот однажды, когда я спустя пару лет я уже работал поодаль от Соловков, смотрителем одного скалисто-елового архипелага, судьба свела меня с Олегом. Того самого «мужика с коровьими глазами», что гнался за телегой. Мы узнали друг друга, начали искать общее прошлое на Анзерском скиту. На скитах он начал работать студентом в девяностые и занимался реставрацией и прокладкой лесных дорог. На Анзер в тот год он вёз топоры, которые нашёл еще в конце девяностых. Топоры были кованые, плотницкие, причудливой формы. Вспомнили первое знакомство и завязалась простая, сиюминутная дружба. Как в зачине «Калевалы» – редко ходим друг до друга, на просторе этом бедном, в крае Севера убогом. Он приезжал на лодке каждый год, один раз со своей семьей и друзьями, иногда путешествовал один. На следующее лето он обошёл всю Онежскую губу от северной оконечности Поморского берега до северной же оконечности Летнего. Сделав лихой круг по морю, и изрядно обтрепавшись, он на обратном пути заглянул к нам. Обсохши и напившись чаю, вновь начали тереть за общее прошлое. Я спросил, видел ли он кого из наших – анзерских, и тут он сказал:

- Я видел Володю Медведя, – и показал мне фотографию. Я вмиг вспомнил этого человека

Нашёл Олег его, когда причалил в Кондострову. В маленькой промысловой избушке жил косматый, обожжённый солнцем и иссушённый ветром человек. Олежа даже поначалу струхнул не на шутку. Вид у него был дикий, как у лешего. Космы и лохматая борода. Оказалось, что за прожитую жизнь судьба изрядно потрепала его, лишила глаза. Родом с Летней Золотицы, он помотался по разным промыслам, заготавливал водоросли на Жижгине, рыбачил на тонях, жил в скиту на Кожозере. А Кожозеро место глухое даже по меркам местной глухомани. Как-то ему и его насельникам там пришла в голову мысль и они сожгли все паспорта и документы. Последние два года был и принял послушание на Анзере, в Голгофо-Распятском скиту, обрадовался, что Олег сам в прошлом “анзерский” и подумывал возвращаться через него. Попросил передать настоятелю весточку от него, что, мол, жив-здоров, затворничает, уж больно остров ему по душе. Скитоначальник предложил ему принять постриг, и Володя крепко задумавшись испросил время обдумать подобное решение. Людей он не то что не любил, а просто сторонился. Даже сравнительно глухой скит ему казался шумным и многолюдным. Он построил собственноручно маленький карбас с прямым парусом и подобно первым соловецким насельникам, аки старожитный помор плавал на нём по Студеному морю с поздней весны по раннюю осень. Взявши в длани весла, укрепив едрило и подняв ветразь на лодье он бесстрашно рассекал гладь морску. Однажды его поймали ГИМС-ы (морские гаишники) и штрафанули его на пятьсот рублей. Как житель морской, выросший в поморском селении, он весьма изумился, что для того чтобы выйти в море нужны какие-то права. На свой карбас он навесил табличку с название судна – Ангел.

- Как они могли Ангела остановить, он же по небу летает? – засмеялся я
- Я когда Фёдору в Москве рассказывал, что Володя назвал лодку Ангелом, тот тоже не догонял, как это творение могло вообще ходить по морю под парусом, только если с божьей помощью.
- А ты, кстати, знаешь что по-карельски «конда» медведь? – Снова спросил я.
- Теперь буду знать – вот на Кондострове он и живёт потому.

Олег собирался съездить в Онегу, прикупить заброд (штаны с броднями, типа ползунков), потому что брызги летели ему на спину и он был весь сырой после морских переходов. Володя любезно предложил ему советский прорезиненный плащ от ОЗК, ничего не потребовав взамен. Олега это так растрогало что он решил отдать ему свой тент размером ”пять-на-восемь”, но тот только махнул рукой, сказав, что у него есть второй.

- Да как можно, вам до сентября скитаться, вам он нужнее!

- Бери, бери, у меня ещё один есть, поменьше правда, но мне хватит. Да и рубка есть в карбасе, я, если что, печку там заведу, согреюсь. Бери!

Нам он напомнил одного из персонажей “Трёх старцев” Толстого, что жили на необитаемом острове отшельниками, а из молитв знали только одну: “Трое нас, трое вас, помилуй нас!”, что не мешало им перемещаться по воде аки посуху. Вот точно так и выглядел один из трёх тех толстовских старцев, подумалось мне. Он излучал тепло, улыбался как ребёнок и всему немного удивлялся, потому что ещё не разучился это делать. Перед трапезой-ухой Володя Медведь прочитал молитвы, которые здесь, на Белом море, особенные. Потому как кто в море не хаживал – тот Бога не маливал.

#ПК_творчество #ПК_свидетельство