Утопия – место прекрасное, но не существующее.

Только лишь транскрибируя «у» в «не», а «топос» в «место», сложно понять, почему идеальное общество не может существовать в конкретном географическом пункте. Буржуазные утописты-прогрессисты вроде Локка мыслили утопию в будущем, как то, что неминуемо будет достигнуто. Платон располагал утопию в прошлом. В любом случае утопия – это то, чего в данный момент нет на земле. Но основоположник жанра Томас Мор мыслил утопию существующей страной, которая реально есть и до которой нужно только доплыть.

Если выйти на улицу, то несложно понять, что мы уже приплыли.

Главная опасность для утопии заключается в том, что она уже осуществилась. Наиболее заметную утопию можно наблюдать в США, где есть миллионы телевизоров, работающих вхолостую, очки дополнительной реальности, техника, присваивающая часть неотъемлемых человеческих функций (говорить, жить, даже любить)… Француз Бодрийяр в «Америке» давно разъяснил положение дел:

«Соединенные Штаты - это воплощенная утопия. Не стоит судить об их кризисе так же, как мы судим о нашем - кризисе старых европейских стран. У нас - кризис исторических идеалов, вызванный невозможностью их реализации. У них - кризис реализованной утопии, как следствие ее длительности и непрерывности. <...> Она основана не столько на технологических ресурсах и вооруженных силах, сколько на чудесной вере в существование воплотившейся утопии - общества, которое с невыносимым, как это может показаться, простодушием, зиждется на той идее, что оно достигло всего, о чем другие только мечтали: справедливости, изобилия, права, богатства, свободы».

Удивительно, но в то время, когда русские делали из боярышника алкогольную настойку, корабль «Mayflower» с английскими сектантами начинал воплощать утопию. Утопия притягивает именно что невозможностью, тем, что она неосуществима, но радикальные английские пуритане в начале XVII века воплотили завет Томаса Мора: утопия действительно была совсем рядом, её не нужно было ждать или искать в прошлом. До огромного острова-континента достаточно было доплыть. Парадокс: набожные протестанты положили начало колонизации страны-антихриста, которая позже вложила в руки всего мира не чаемое распятие, а пульт от телевизора. Утопия вывернулась в ехидную дистопию. Если антиутопия отрицает саму идею идеального общества, как в «Дивном новом мире», то дистопия гораздо хуже романа Хаксли – это противоположность утопии, то есть кровь, кишки, пытки, сатира, пародия, насилие. Антиутопия доказывает невозможность изначального тезиса, а дистопия выворачивает его наизнанку.

Но может быть это закономерность? Просто исторический закон?

Аккуратный марксист Гербер Маркузе в 1970-ом писал: «Утопия — понятие историческое. Оно относится к проектам социальных изменений, которые считаются невозможными». Дальше новый левый заявляет о конце утопии, потому что существующие производственные отношения мешают реализации любой, даже имеющий шанс воплотиться утопии. Иными словами: капитализм мешает утопии, поэтому нужно забороть капитализм с помощью автоматизации и кибернизации, сделать труд игрой, что и приведёт к осуществлению утопии. На деле очень дотошный и последовательный марксизм, который скучен настолько же, насколько и академичен. Тогда как утопия – это понятие душевное. То, что напряжением воли разрывает реальность.

Мы уже писали, что наиболее известный академический исследователь утопии Карл фон Мангейм называл утопическим мышление, стимулируемое не реалиями, а моделями и символами. Иными словами, если вы мечтаете о кабаньем царстве, Летящем По Небу Гитлере, русском социализме, чтобы все ходили в чёрном, а бабы без лифчика, то вы, разумеется, утопист. Мангейм далее очень лаконичен: «Утопия - трансцендентная по отношению к реальности ориентация, которая, преобразуясь в действие, взрывает существующий порядок».

Взорвать порядок – это настоящая утопия. Само существование человека предопределяет тягу к взрыву, потому что человек существо активное, разделённое, несовершенное, поедающее, ересь, часто берущая и редко отдающая. Мечта об утопии может существовать только среди руин и отбросов. Она и нужна для руин и отбросов. Слово неподражаемому румыну Эмилю Чорану: «Тем более человек: если соотносить его с жизнью, он - ересь в квадрате, победа индивидуальности, прихоти, явление возмутительное, существо, несущее раскол. Общество, эта совокупность до поры до времени спящих чудовищ, стремится наставить человека на истинный путь».

Отлично! То есть человек – это сжатая пружина, которая пытается разогнуться и раздвинуть историю. Так можно ли говорить о смерти утопии, если она коренится не в смене производственных отношений, а в разделённой природе человека, которая жаждет целостности, поступка, того самого взрыва? Будьте уверены, что утопия в сто раз больше открывается в выстрелах, чем на самой высокой горе Тянь-Шаня. Так полагали социологи вроде Льюиса Мамфорда или Бертрана де Жувенеля. Утопия не в запылённых сапогах, а, нравится или не нравится, в автомате Калашникова. Впрочем, настал тот миг, когда надо отдохнуть от умных европейских времён и начать повсюду прорастать.

Будем откровенны: скучна юридическая утопия Мора и женское обобществление Кампанеллы. Их раскритиковало ещё «Мы» Замятина. Также наивны Бэкон с прогрессистской верой в силу науки и лунные приключения Бержерака. Если западные авторы подробно расписывают идеальную систему, самые лучшие законы, великолепную инфраструктуру потаённых обществ, то русские источники об этом практически не говорят. Русские мечтали найти в Беловодье не идеальную систему, а отсутствие системы вообще. В знаменитом «Путешественнике Марка Топозёрского», описывающем Беловодье, нет даже светского суда. Чувствуете кардинальную разницу? Вот же она… вот! Отсутствие суда, отсутствие начальника, государства, палки, вилки – это часть нашей утопии. Если кто-то хочет идеальной работы, то мы не хотим работы вообще. Мы требуем общества духа, а не тела, которому, впрочем, в утопии тоже будет хорошо. Опять же, удивительно, но Беловодье вовсе не обладает гостеприимным климатом, наоборот, жизнь там несладка, в отличие от западных утопий.

Поиски обетованной русской земли продолжаются до сих пор.

А значит Федор Кузьмич всё ещё бродит по России. Китеж-град, как похоронная кутья, по-прежнему утоплен в Светлояре. Молочные реки Беловодья до сих пор не пересохли, а в расщелинах Жигулёвских гор живут седобородые старцы. Утопия жива покуда существует те, кто её оккупировал. Утопия имеет смысл лишь при несправедливом, злом, гадком порядке, так как невозможно мечтать об утопии находясь в Эдеме. Поэтому мечта об утопии неминуемо приводит человека на поле боя. За утопию надо сражаться, мыслить, радеть, чувствовать. Без стёртых в кровь мозолей заветное место так и не откроется. И, конечно же, оно не в Опоньском царстве или в горах Алтая. Нет, утопия расположена где-то около правого предсердия и лёгочной вены.

Утопия – место прекрасное и существующее.

#ПК_статья #ПК_теория