Необходимость утопии.

Главный антиутопический аргумент заключается в том, что утопия, исходя из самой этимологии слова, это что-то невозможное, несуществующее и фантомное. Соответственно, любое увлечение утопическим является просто милым «хобби», юношеским мечтанием и побегом от реальности. То есть антиутопичность – это черта мышления взрослых, серьёзных, успешных людей, которые верят не в бедняцкую страну Кокань, а в правильное перераспределение товаров и услуг.

Здесь происходит слияние марксистов и либералов, которые одинаково уверены, что человеческое счастье заключаются в сфере экономики, производстве, товарах, эксплуатации, отчего свобода у тех и других становится лишь производной функцией, инструментарием, вытекающим из определённых социальных отношений. Есть они – есть свобода, нет – и свободы нет. Гуру рыночного общества Милтон Фридман писал: «Капитализм есть обязательное условие политической свободы». Абсолютно верно, если рассматривать свободу как утилитарную экономическую функцию, как возможность выбирать, чем именно наполнить потребительскую корзину. То есть вы можете стать свободным только и исключительно в рамках экономических отношений. Парадокс капитализма (да и социализма): чтобы стать свободным, нужно отчуждать свою свободу! Но что, если я вообще не хочу работать, не хочу продавать и покупать, не хочу пахать на цивилизованный мир? Что мне тогда остаётся?

Сладкое слово утопия.

Упомянутая страна Кокань (Кукканья, Кокэйн) была «отрыта» французской беднотой в середине XIII века. В ней шёл дождь из кровяной колбасы, текли пивные реки, а дома были сложены из сельди и карасей. Тот, кто больше всех спал, тот больше всех и зарабатывал, но и это было ни к чему: все нужные предметы раздавались коканцам бесплатно. Классическая бедняцкая утопия, вроде Любберланда, Эль Бигуди, Помоны, Шалараффенланда, Сахарной горы и т.п., неслучайно возникла в воображении голодающих средневековых крестьян. Если вы чувствуете, что мир отчуждает у вас труд, хлеб, саму жизнь, то нужно противопоставить ему воображаемую единицу. Желаемое пространство Кокани было расположено на острове западнее Испании, чьё существование обосновывалось прекрасными местоимениями «там», «туда», «оттуда». Отдалённость утопии от границ реальной жизни неминуемое условие её правдивости.

Ну и что, спросите вы. Мечтали европейские босяки о вымышленной стране, чтобы жить было не так плохо, это всё понятно… дальше-то что? Ну, отправился кто-то на её поиски, и? Обычный фольклор.

А ничего! Снова вспомним Карла Маннгейма, который утверждал, что утопическим является любое сознание, которое руководствуется идеалами. Следовательно, утопия из фантазии сразу становится историческим, социологическим, духовным актором. Более того, революционным актором. Ведь утопия – это всегда надежда на изменение. В отличие от идеологии, которая подпитывается господствующей системой и господствующими политическими идеями, утопия подвергает систему критике. Хотя бы тем, что утверждает наличие где-то идеального общества, отчего становится ясно, что существующий режим далеко неидеальный. За борьбу с системой, кстати, поплатился жизнью Томас Мор и многие другие проповедники утопического: «Утопия превосходит реальность и, определяя поведение человека, направлена на частичное или полное разрушение господствующего порядка вещей».

В утопиях воплощаются скрытые народные чаяния, коллективные мечтания, литература, вымысел, бредни, слухи, что вместе образует иную картину иного общества, которое неминуемо противопоставляется существующему порядку. Что совсем удивительно, воображариум может достичь такой величины, что реальность начнёт превосходить вымысел. Утопия начнёт осуществляться и станет смелей любых умствований. Достаточно вспомнить русские революции начала ХХ века, которые подпитывались сильнейшими хилиастическими, сектантскими и утопическими настроениями, как народа, так и интеллигенции. То, что крестьяне поддержали сначала эсеров, а потом большевиков, говорит не только об их беспрекословной вере в мужицкую утопию, но и о вере эсеров и большевиков в построение дивного, нового мира.

Впрочем, утопия – это далеко не всегда кровь. Это открытие, путешествия, приключения, поиск. Само пространство Северной и Южной Америки осваивалось европейцами именно как топос утопии. Начиная с Платона мыслители располагали «место прекрасное, но несуществующее» где-то на западе, за морем-океаном, и когда мореплаватели наконец-то открыли новые земли, то они были восприняты, как потерянный рай. Во многом именно утопическое двигало европейцев в дальние страны, которые, конечно же, воспринимались не как джунгли или пустыни, а как золотая страна Эльдорадо. Знаменитый фильм «Агирре, гнев божий» как раз про это. Америка мыслилась как ещё неструктурированное, неосвоенное пространство, которое пока лишено даже границ. Но утопия всегда существует не здесь, а чуть в отдалении, вон за теми холмами, за рекой или за морем. По мере освоения человеком terra incognita граница отодвигалась не просто на следующий континент, но уже на другие планеты. Ведь научная фантастика тоже выросла из утопии. Космос стал для неё бесконечным пространством возможностей, которое можно населить миллионом воображаемых миров. Вроде бы наука, телескопы, космические корабли… но чем научная фантастика отличается от утопического царства пресвитера Иоанна? Чем его каннибалы, люди с ртами на груди, страшные животные, физиологически отличаются от тех, кого мы мыслим инопланетянами? Ничем. Перед нами снова древний утопический принцип, который после открытия Земли устремился в космос.

Утопия не просто нужна, а необходима. Утопия революционна и огненна. Утопия тысячелетиями толкала людей на путешествия и приключения, а теперь влечёт их к неизведанным звёздам. Без утопии невозможно помыслить реальную жизнь, потому что утопия связана не столько с экономическими и социальными отношениями, но с выбором, действием, настоящим. «Место прекрасное, но несуществующее» нужно для того, чтобы искать его на протяжении всей жизни.

Но, главное, утопия нужна для того, чтобы быть свободным.

#ПК_статья #ПК_теория