Савинков на Лубянке.

Русского террориста Бориса Савинкова, если и любят, то обычно за эсеровские бомбочки. Оно и понятно. Также невелика хитрость любить Ропшина за его художественные произведения. Их действительно есть за что любить. А вот Савинков периода Войн, Савинков-белый, Савинков-зелёный – это, конечно, на любителя. Но как можно любить Савинкова, объявившего, что он полностью поддерживает коммунистов?

Можно, почему нет? Кто вам это запрещает? Очередной дурак из своей мерзкой подписки? А можно и не любить. И ненавидеть тоже можно. Кто же вам, собственно, запретит?

В конце лета 1924 года, Савинков вместе с гражданской женой Любовью Дикгоф и её мужем, прибалтийским дворянином Александром Дикгофом, прибыл в Советскую Россию. Прибыл для того, чтобы организовать сопротивление большевикам, плоды чего, как он думал, наливаются среди русской молодёжи. Проблема была в том, что команду Савинкова изначально вели агенты ОГПУ, которые и арестовали всю троицу в Минске. По легенде это произошло во время завтрака, и Савинков, уставившись на чернобородого Ибрагим-бека, целящегося в него сразу из двух револьверов, спокойно произнёс:

- Чисто сработано. Разрешите продолжить завтрак?

А дальше история известна: Савинков признает большевиков, заявляет, что с ними русский народ, а значит он, знаменитый террорист, всегда боровшийся за народное счастье, не может быть против. Вроде бы и очевидная лесть, но Савинков просит либо расстрелять его, либо дать в руки красную работу. И вот тут начинается много неприятного. Любители Савинкова стараются его оправдать, выкрасить в общественно-здоровые цвета, мол – испугался, хитрил, думал сбежать, подыгрывал, тянул до конца, сломался под пытками. Ну, может и так, хотя и маловероятно. Или версия о том, что Савинкова предали его ближайшие друзья, чета Дикгофов. Тоже очень маловероятно, особенно если учесть их дальнейшую судьбу (чуть позже Любовь Ефимовна пошла по лагерям, а её муж в 30-хх вышел в расход). В любом случае, мифотворчество выглядит очень жалко, как будто Борис Викторович тот человек, которому требуется оправдание.

Нет, жил без полутонов, больше всего боялся серости, вот и требовал, либо расстреляйте, либо примите к себе. Никакой тюрьмы или неизвестности. Боялся ли Савинков смерти? Трудно ответить, наверняка что-то такое было, всё-таки человек (его единственный главный страх – это страх пустоты, высоты пространства). Но просился ли Савинков на службу в охранку, когда он дожидался смерти в Севастопольской тюрьме? Нет. Так почему пошёл к большевикам? Если склоняться не к фактам, а в публицистику, то стареющий авантюрист (на момент ареста Савинкову 45-ть) срочно хотел сделать себе инъекцию молодости. Сам узник в тюремных дневниках писал: «В эмиграции “вершат дела”: 80-летняя Брешковская, 78-летний Чайковский, 70-летний Милюков, 55-летний Кутепов, 55-летний Бурцев, 53-летний Философов... Самый молодой — Керенский, 44 года. А в России? Менжинский, Дзержинский, Каменев, Сталин считаются стариками. Все дело в руках молодых. А молодые не знают нас».

Дневник, который вёл Савинков, он писал не только для себя, но и для чекистов, так что относиться к нему нужно осторожно: Борис Викторович хотел, чтобы его читали не только потомки. В дневнике он подробно описывает, что это не его переиграли большевики, а он сам добровольно поехал в Россию, потому что не мог без неё жить. Вот так он пишет о провокаторе, который заманил его в СССР: «В Париже я хотел запереть дверь на ключ, посадить перед собой Фомичева и сказать ему: “Сознавайтесь”...». Рефреном же постоянно проскакивает красная мысль: «Как я мог идти против коммунистов?». Что же, об этом было время подумать в камере с письменным столом, сигаретами и ковром. Борис Викторович любил ощущать себя великим человеком, поэтому относился к царским условиям содержания, как к должному. Комфорт, вплоть до выездов в город под охраной, ему представлялся хоть и привилегией, но вполне заслуженной.

Но разве он струсил, прогнулся? Вряд ли. В известных протоколах судебного заседания Савинков не называет ни одной фамилии из тех, кто остался жив. В печати цензоры это опустили, но в архиве осталось. Нельзя узнать, является ли правдой история, когда Черчилль при встрече с Савинковым ткнул толстым пальцем на карту, где были расположены части Деникина и запальчиво сказал: «Вот моя армия!». Может и вправду было, а может придумано для советского читателя. В любом случае, тут всё очень просто: большевикам нужен был живой и здоровый Савинков, который бы на весь мир заявил, что признаёт советскую власть. Бориса Викторовича даже не понадобилось пытать (вряд ли бы это дало хоть какие-то результаты), он сам и, наверное, вполне искренне обратился к своим врагам, против которых так долго сражался.

Приговор – расстрел. В тот же день, 29 августа, Президиум ЦИК удовлетворил ходатайство Военной коллегии Верховного суда: вместо расстрела – десять лет тюрьмы. По шарнирности процесса, быстроте апелляции, скорей всего становится ясно, что Савинков заключил со следствием сделку. О чём-то таком он писал Дзержинскому: «Я помню наш разговор в августе месяце. Вы были правы: недостаточно разочароваться в белых или зеленых, надо еще понять и оценить красных». Большевики поставили оценку отлично, хотя Савинков усиленно готовился к судебному экзамену в дневнике: «Почему я признал Советы? Потому что я русский».

Но Савинкова не спешили ни освобождать, ни расстреливать. Он сидит в камере уже больше полугода и медленно сходит с ума. Быть может поэтому, бесполезно требуя либо своей смерти, либо свободы в служении, Савинков понимает, что он всего лишь почётный пленник советской власти. Что он ей не нужен ни живой, ни мёртвый. Он нужен ей овощем, птицей в золотой клетке. Рупором, который всегда находится под замком. Никто доподлинно не знает, но, быть может, именно поэтому он и шагнул в окно 7 мая 1925-го? Надзиратели (Пузицкий, Сыроежкин и Сперанский), привезшие террориста с прогулки, устали и как-то упустили из виду, что Савинков оказался около открытого окна в тюремный двор. Возможно, его ненавязчиво подталкивали к самоубийству, предоставляли возможность добровольно покончить с собой. Возможно, когда Савинков не понял намёка, ему также помогли шагнуть в окно. В конце концов, как бы цинично не звучало, это не важно. Человек-туман, человек-дождь Савинков и не мог закончить иначе, и странная, загадочная смерть, посеявшая больше вопросов, нежели закрывшая ответов, стала ещё одним тому доказательством.

Савинков был типично русским человеком. Абсолютно противоречий, непостоянный, рассыпающийся то на ртутные шарики, то на слизь. Не идеал, не безупречный герой, хитрый, лукавящий, когда нужно честный, жертвующий, наивный, гордый, любвеобильный и охочий до славы. Вообще любить Савинкова за его прошлые поступки, эсеровские, левые, правые, дела с Азефом и Мережковскими, дело нехитрое. Чего бы и не любить, когда всё понятно!? Другое дело любить Савинкова, когда он на Лубянке просится на службу к палачам. Почему?

Незадолго до ранней майской смерти, 21 апреля 1925-го, Борис Савинков записал в тюремном дневнике:

- Я много думал о малости человеческой жизни. Мама мне как-то сказала: «Помни, Борис, на свете все суета».

#ПК_статья