Блок. Александр Александрович.

Стих – это молитва. Мысль старая, её можно найти ещё в диалоге Платона «Ион», где утверждается божественное происхождение вдохновения. По своему её переосмыслил великий русский поэт, Александр Блок. Молитва для него была столь искупительной, что он не побоялся пожелать здравия Революции. В итоге благодать выстрелила в обоих. В Октябре стало двенадцать дырок, а в Блоке всего одна.

Блок до семнадцатого года так и не может избавиться от своей биографии, символизма, старых связей, которые он настойчиво пытается отсечь. Он уже знаменитый поэт, страдает от тоски и странной любви к Любе Менделеевой, хотя Александру Александровичу вот-вот будет сорок. Если прочитать его дневники, то до 1917-го они очень скучны и бытийны. Как поспал браток-поэтишка, что кушал, где был. Иногда штриховатые мысли. Всё больше о маме и милой Любе. Даже революция ему не интересна. Когда Блок в юности учился на юридическом факультете (юриспруденцию он, как порядочный поэт, ненавидел), то чуть ли не один из потока остался сдавать экзамены во время студенческих волнений. Зачем ему, дворянину и интеллигенту, скакать на улице? Какое-то дикарство. Да и чудится в этом фальшь, что-то ненастоящее. Но как только бахает весна семнадцатого – бахает и Блока. Что называется: «ОТКРЫЛОСЬ».

Прекрасная дама забыта (чуть позже «Катька» будет валяться падалью на снегу), оставлены грёзы о муравьином царе. Поэт начинает размышлять о национальных чувствах (из-за них он не смылся в эмиграцию), о борьбе, дальнейший революции. В то время, когда интеллигенция удовлетворилась февралём, подтерев им свои слюнявые глотки, Блок не перестал мечтать о чём-то большем. Он верил, что Русь пришла в движение, что потаённые русские, которых он называл «светловзорами», вот-вот изменят всё. Только русские в силах оживить мир, отчего они и всечеловечны. Подобное мессианство поэтом овладевало и раньше, обычно в транспорте: «Неудержимо и стремительно пурпурная кровь арийцев становится жёлтой кровью. Об этом свидетельствуют рожи в трамвае, беззаботный хохот Меньшикова (ИУДА, ИУДА), голое дамское под гниющими швами каракуля на Невском».

Жёлтое здесь не только раса, а низменное, пошлое, золотое, мамонистое. Там, где есть деньги, есть и арийцы, но только бывшие. Поэтому ожелтовение европейцев, этот популярный страх континента, произойдёт не через войну, а через тихую экспансию чужаков, когда: «куколка-японец положит дружелюбно крепкую ручку на плечо арийца». Ожиданием прихода страшного Востока поэта заразил философ Владимир Соловьёв, видевший Конец Света в наступлении Китая. Для Блока, понимающего декаданс куда шире, чем литературное направление, упадком была пропитана вся Россия, весь арийский мир. Он вынес это из допросов министров, которые стенографировал в составе комиссии, расследовавшей деятельность царского правительства, вынес из «современности» и войны, которую застал самым краешком, будучи офицером-инженером. Срочно нужна была испепеляющая идея, которая бы остановила социальную энтропию.

Блок нашёл её в мистической вере, но не в религии, а в погибели старого мира. Колокол, пусть и похоронный, оказался сильнее лиры. Какая вера могла быть у поэта на изломе романовской эпохи? Вера в Священный Синод? В целовальный крест? О нет, это смешно! Единственное во что можно было верить поэту – это Революция. Обманываться, придумывать, дописывать и тем самым менять её, находя в матросской саже скифские удила. Два своих самых великих, масштабных произведения «Скифы» и «Двенадцать» Блок создал как раз в годину революции. Незадолго до этого, 12 юля 1917-го, в разговоре с Ольденбургом Блок заметил: «в сущности, национализм даже кадетизм – мое по крови». Кадетизм – это, конечно, полный зашквар. Но Блок добавляет, что ему стыдно быть с ними (кадетами, а не национализмом) в одном ряду, просто этого требует благопристойное происхождение из профессорской семьи. Действительно, как, наверное, скучно произрастать из чинного академического круга, если хочешь: «буйство Стеньки и Емельки превратить в волевую музыкальную волну».

Неожиданно из тонкого лирического поэта Блок превращается в радикальную бестию. В его дневниках (почти не цитируемых, валяющихся где-то на задворках литературоведения) встречаются пассажи на уровне Гамсуна или ещё какого ненавистника буржуа. Появляясь на улице, творец видел «офицеров с блядьми», идущими в пошлейшей Луна-Парк. Тогда он с ужасом бежал в дом и записывал:

«Я живу в квартире, а за тонкой перегородкой находится другая квартира, где живет буржуа с семейством (называть его имя, занятия и пр. — лишнее). Он обстрижен ежиком, расторопен, пробыв всю жизнь важным чиновником, под глазами — мешки, под брюшком тоже, от него пахнет чистым мужским бельем, его дочь играет на рояли, его голос — теноришка — раздается за стеной, на лестнице, во дворе у отхожего места, где он распоряжается, и пр. Везде он. Господи Боже! Дай мне силу освободиться от ненависти к нему, которая мешает мне жить в квартире, душит злобой, перебивает мысли. Он такое же плотоядное двуногое, как я. Он лично мне еще не делал зла. Но я задыхаюсь от ненависти, которая доходит до какого-то патологического истерического омерзения, мешает жить. Отойди от меня, Cатана, отойди от меня, буржуа, только так, чтобы не соприкасаться, не видеть, не слышать; лучше я или еще хуже его, не знаю, но гнусно мне, рвотно мне, отойди, сатана».

В восемнадцатом году Блока сильно одолевала женщина, живущая за перегородкой. Поэту было прекрасно слышно, чем живёт его соседка: «Когда она наконец ожеребится? Ходит же туда какой-то корнет. Ожеребится эта – другая падаль поселится за переборкой, и так же будет выть, в ожидании уланского жеребца». Благодаря таким контактам, Блок, один из культурнейших и европейских наших поэтов, начинает питать к Западу совсем иные чувства. Вслед за Розановым, Леонтьевым и Победоносцевым («Вся «цивилизация XIX века» есть медленное, неодолимое и, наконец, восторжествовавшее просачивание всюду кабака» - Розанов») Блок начинает болеть антизападничеством. Не таким, как Кадыров, который никогда не напишет рыцарственную «Розу и крест», а грустным, плачущим антизападничеством, которое сокрушается, что Тристан и Изольда больше не полюбят друг друга: «Больно, когда падает родная береза в дедовском саду. СЛАДКО, когда Галилея и Бруно сжигают на костре, когда Сервантес изранен в боях, когда Данте умирает на паперти».

Не правда ли, великие строки? И удивительно, что записаны в дневник походя, как рефрен к ужаснувшему Блока Брестскому миру:

«Тычь, тычь в карту, рвань немецкая, подлый буржуй. Артачься, Англия и Франция. Мы свою историческую миссию выполним. Если вы хоть «демократическим миром» не смоете позор вашего военного патриотизма, если нашу революцию погубите, значит, вы уже не арийцы больше… И мы широко откроем ворота на Восток. Мы на вас смотрели глазами арийцев, пока у вас было лицо. А на морду вашу мы взглянем нашим косящим, лукавым, быстрым взглядом; мы скинемся азиатами, и на вас прольется Восток. Ваши шкуры пойдут на китайские тамбурины. Опозоривший себя, так изолгавшийся – уже не ариец. Мы – варвары? Хорошо же. Мы и покажем вам, что такое варвары. И наш жестокий ответ, страшный ответ – будет единственно достойным человека…».

Впрочем, всё это от неудовлетворённости, что ни Февраль, ни Октябрь так ничего и не изменили. А как хотелось! Как верилось! Во времена, когда Гумилёв доказывал, что гунны осели в России и эти гунны – совдепы, Блока посещает мысль: «Страшная мысль этих дней: не в том дело, что красногвардейцы «не достойны Иисуса», который идет с ними сейчас; а в том, что именно Он идет с ними, а надо, чтобы шел Другой».

Заявив, что «Христос с красногвардейцами», причем обозначив его по-староверчески, как «Исус», Блок набогохульничал больше, чем Есенин, выплёвывающий Христово тело изо рта. Но переделать мир может только тот, кто его создал. На меньшее Блок был не согласен. В статье «Интеллигенция и революция», опубликованной в «Знамя труда» (опять эти эсеры!) Блок договаривается до того, что даже отдельные смерти ничего не значат. Совсем скоро и он станет отдельной смертью, но интересно, дрогнуло бы его интеллигентское сердце, если бы дожило до миллионных смертей? Кто знает, но кажется, что всё же… дрогнуло бы. Что это, обман? Помешательство? Говорят, что Блок принял революцию восторженно. Посмотрите на холодное, не просто спокойное, а мёртвое, сжатое лицо Блока. Как он может быть восторженным? Как можно представить, что он хохочет, прыгает, скачет? Блок вообще проявлял мало эмоций, был задумчивым и отрешённым. Нет, Блок представляется только с руками на груди, и говорит, не размыкая губ: «Революция – это: я – не один, а мы». И Замятин тоже.

Долгое время Клюев и Карпов соблазняли Блока «ночным» христианством. Тот почти не поддался. Зато написал про интеллигенцию: «Налимы, видя отражение луны на льду, присасываются ко льду снизу и сосут: прососали, а луна убежала на небо». Интеллигенция, мол, как птица, к которой народ тянет заскорузлую руку. Возьмет в ладони, птица бьётся, пытается вырваться, страшно ей. А народ просто хочет руку к солнцу поднять и раскрыть ладонь, чтобы птица полетела в небо. Но кто это понимает? В общем-то, не понимал и Блок. Интеллигенция в небо действительно попала, да только по трубе.

Это не оправдание (в оправдании нуждаемся мы, пишущие и читающие), а предзнаменование. Судьба поэта наглядный натюрморт, как опьянение революцией заканчивается страшным в ней разочарованием. Возможно, надо самолично пройти разрушительный цикл, чтобы потом весной «надцатого» года жутко написать у себя на виртуальной стене: «тепло (не мне)». По прошествии времени Блок кажется расхлябанным интеллигентом, впечатлительным и потому одураченным. Но он сделал максимальную ставку, пошёл ва-банк, когда можно было просто поглядывать в окно. Пусть он проиграл, зато ведь какое-то время верил в победу! Это гораздо лучше, чем в революционную пору успокоится на смене правителя с Петрова А.Я. на Смирнова. И.Я. Когда на горизонте мерещится шанс всё изменить, то им надо пользоваться. Иначе умрёшь не от тоски, а от стыда.

Тем более в пору революционных событий Блок записал:

«Все будет хорошо, Россия будет великой. Но как долго ждать и как трудно дождаться».

#ПК_статья