Фёдор Степун.

Первая Мировая в контексте исторической памяти по-прежнему остаётся для русских белым пятном. Названная империалистической, «неправильной» войной, она, в лучшем случае, служит предпосылкой к Гражданской. Ключевая война ХХ века у нас до сих пор не отрефлексирована, хотя к этому предпринимаются важные шаги. Открываются памятники, пишутся книги и вводятся в оборот мемуары вроде воспоминаний Фёдора Степуна «Из писем прапорщика артиллериста».

Степун оказался на войне уже зрелым, тридцатилетним человеком. К тому же философом, который попытался осмыслить бойню с помощью логоса. Служба в артиллерии всё же не пехота, откуда выходят самые мясистые, кровавые воспоминания. Степун находится от войны на небольшом удалении, осматривает её как бы с возвышенности, где стоят пушки. Он точно также рискует своей жизнью, чудом избегает смерти, но видит перед собой не перекошенное лицо австрийского пехотинца, а баталию, масштабную панораму, которая вырывает у философа восклицание: «О, Господи, когда же, наконец, все человечество высвободится из тисков проклятого прагматического понимания и поймёт, что для целого ряда вещей единственною формою адекватного постижения является безумие?».

Для Степуна даже средства убийства отличаются друг от друга. Шрапнель – благородна, потому что летит к тебе с рыцарским призывом, не давая тебе помереть вдруг, без предупреждения и не подготовившись. У тебя есть секунда, чтобы встретить смерть достойно. Чернорожая пуля такого шанса не оставляет: «Она не слышна издали, когда она слышна, она уже не опасна: ее свист, ее разрыв – всегда жалоба на зря, без зла загубленную силу».

Тридцатилетний прапорщик приходит к некоему аристократическому отрицанию войны. С одной стороны он понимает, что она есть испытание воли и духа, что она как тигель, где из человека испаряется либо страх, либо дух. Но диалектика Степуна неумолима: контртезисом выступает безобразная сторона войны, искалеченная пятилетняя девочка, оторванные конечности, похабство, пьянство, грязь… Тем не менее, философ признаёт: «В мире, конечно, наличествует нечто бесконечно превышающее жизнь как факт, наличествует то, чему можно и должно приносить в жертву фактическую, эмпирическую жизнь. Это высшее дано вере – как Бог, философии – как идея, искусству – как образ, всякому обыкновенному смертному – как любовь и мечта, сыну отечества и патриоту – как родина».

Но как может русский солдат проникнуться священной идеей войны, когда его бьют по лицу, стегают стеком, заставляют снять штаны и прилюдно порют? Как можно положить душу «за други своя», если тебе располосовали рожу за то, что ты недостаточно быстро переменил офицеру коня? И это пишет не очередной марксист, а будущий эмигрант, неокантианец, противник Октября, очень интеллигентный Степун. Всё это было. Война не стала для крестьянина священной, зато в русском солдате постепенно загорелось убеждение, что она не имеет к нему отношения. Это откровение поражает офицера по возвращению на фронт в ноябре 1916-го. Солдат-разведчик с легкостью рассказывает Степуну про убийство офицера Генерального штаба, заведшего его сослуживцев в ловушку. Когда началась убийственная немецкая атака, то его просто закололи свои же.

С громадной болью переживет Степун за отсталость русской армии. Пока мы сражалась с австрийцами, то дела шли более-менее нормально. Как только в 1915-ом против Степуна появляются немцы, которые, по его словам «самым коренным образом отличающиеся от австрийцев» всё становится очень плохо. Моментальный разгром и долгое, т.н. Великое отступление русских войск. В ПМВ Россия относительно хорошо воевала только против второстепенных стран (Австро-Венгрия, Турция и т.п.), тогда как встреча с первоклассной армией Германии почти всегда заканчивалась для неё очень плохо.

Немцам Степун посвящает много размышлений. Как-никак учился философии у них на родине. Один раз он становится свидетелем спора двух радистов, русского старовера и немца. Последний предан машине, величает её прорывом цивилизации и оправдывается, что никого не убивает, когда передает приказ о наступлении или огне. Он всего лишь элемент более масштабной машины, так что от его действий ничего не зависит. Не он – так другой. Через полвека к таким выводам пришла Ханна Арендт, говоря о банальности зла. Старовер ропщет на цивилизацию, мучается вопросом этично ли косвенно участвовать в убийствах христиан, а немец продолжает парировать, мол, не думай, мы ни в чём не виноваты.

После этого Степун замечает, что вот потому-то немец и начальствует над русским.

Сокрушаясь, что отстанет от столовых философов в книжной начитанности, Степун уверен, что с каждым днём понимает жизнь гораздо глубже, чем теоретики. Неожиданно для себя первый бой он встречает с жуткой, волчьей радостью. Под конец войны философ демобилизуется, примет активное участие в управлении новой России, выскажет симпатии эсерам (уже пора привыкнуть, что самые интересные деятели начала ХХ века так или иначе всегда были связаны с эсерами), потом большевики вышлют его из страны в Германию, где уже при нацистах Степуну запретят публиковаться и отправляют на пенсию.

Федор Степун оставил обширное интеллектуальное наследие, которое можно и нужно изучать, но знакомство с творчеством русского философа определённо стоит начать с «Из писем прапорщика артиллериста».

#ПК_статья #ПК_библиотека