Настоящее искусство без веры невозможно. Само слово происходит от церковнославянского «искусьство» - это итог образного осмысления действительности. Любая религиозная система крайне метафорична, потому что сопрягается с областью зачеловеческого, описать которое у нас попросту не хватает сил, возможностей, лексикона. Когда человек сталкивается с неведомым, чем-то, что нельзя опознать эмпирически, он прибегает к арсеналу искусства – образам, тропам, метафорам.

Безусловно, существует и схоластика, и атеистические гении, но, как форма неотделима от содержания, так и искусство неотделимо от некоего высшего принципа. Его называют вдохновением, озарением, одержимостью. В чём существенная разница между поглощённым молитвой монахом и писателем, взявшимся за перо? У обоих мысль устремлена к иной, горней точке, откуда каждый черпает душевные силы. Настоящее произведение искусства оставляет у человека тихую грусть, оно его как бы полностью исчерпывает, отчего он чувствует лёгкость и свободу. Очень похожее ощущение остаётся от долгой службы или мистического опыта. Как творец, создавая произведение искусства, пытается приблизиться к совершенному, так и верующий в своём рвении хочет приблизиться к единственному существующему для него идеалу – Богу. Его тоже можно отчасти воспринимать, как эстетический принцип, потому что он является точкой отсчёта, осью, равнением и мерилом для человеческого опыта для Иоганна Баха, Сергея Танеева, Альфреда Шнитке, Сергея Рахманинова… тысячи их. Бог творит и человек творит. Масштабы несоразмерны, но процесс один.

У нашего религиозного мыслителя Николая Бердяева есть замечательная и сложная книга «Смысл творчества», где он утверждает, что подлинная свобода может быть связана только с творчеством. Оно, в свою очередь, связано с религией. «Творчество продолжает дело Творения», - говорит Бердяев и добавляет, что оно должно быть бунтарским, непокорным, противоречащим горизонтали и устремлённым ввысь. Куда? К Богу. «Творчество — не допускается и не оправдывается религией, творчество — само религия». Если бы книгу Бердяева до сих пор читали, то, возможно, не было бы столкновений, как вокруг «Тангейзера». Хотя есть существенный вопрос, а является ли искусством нынешний вариант этой оперы?

Чтобы между этими понятиями, искусством и верой, произошёл глубинный, не зарастающий разлом, должно было случиться что-то воистину потрясающее. Наверное, корни процесса нужно искать в эпохе Возрождения. Это не возрождение античной культуры как таковое, потому что античность в Средневековье никогда не была забыта и являлась её важной частью. Идея империи, общих политических законов, юриспруденция, школы и так далее. А вот в т.н. Высоком Возрождении, в конце XV века, культура начала окончательно и бесповоротно отдаляться от Церкви. Если раньше поэт был нужен, чтобы писать гимны, а художник иконы, то теперь они пустились в свободное плавание. Не только из-за роста городов, рынка, торговли и технологий, но и потому, что Церковь окостенела, сложилась, перестала заниматься поиском и огнём. Вспомним, как Церковь давала заказы Джотто ди Бондоне, Леонардо да Винчи или Микеланджело Буонарроти? Это ведь гении, абсолютно прорывные творцы, немножко богохульные - вспомним хотя бы спор о том, что на Сикстинской капелле Бог заключён в контур человеческого мозга. Можно ли представить, чтобы сейчас иерархи согласились расписать храм чем-нибудь авангардистским? Спасибо хоть к работам допускались художники вроде Алексея Смирнова фон Рауха.

Когда творец отдаляется от веры, то вместе с шокирующей свободой он получает существенный минус. Погружаясь в мирское он, увы, оказывается лишён точки отсчёта, где нет денег, неравенства, отчуждения. Только в таком месте, защищенном от временного и сиюминутного, возможно полностью исполнить единственную функцию творца – через художественные образы передать видение истины. Может такой точкой быть супермаркет? Завод? Рыночная площадь? Нет. Только храм, откуда когда-то изгнали торговцев, а теперь вот художников. Когда христианство, поначалу аккумулировавшее вокруг себя антисистемщиков, бунтарей, философов, сложилось во вполне догматическую систему, то и искусству там стало не место. Разве что протестантско-баптистскому, где хор упитанных негритянок славит Бога коммерческими псалмами.

Размежевание произошло. В ходе него отупели все. Дрочеватые мракобесы, синюшные от распирающей их злобы и насмешливые, верящие в бургер и свободу совести горожане. Истина, как всегда, где-то на третьей позиции. Она в союзе веры и искусства, потому что одно без другого не бывает. Так было у Исаака Сирина и Данте, Александра Кастальского и Леонарда Бернстайна. И даже богохулие порой тоже священно. Великий испанский художник Веласкес нарисовал портрет понтифика Иннокентия X. Когда Иннокентий взглянул на свой портрет, то увидел хитрого, немножко зловещего, мелочного, явно грешного человека. Веласкеса убили? Замучили в подвалах инквизиции? Нет, Иннокентий Х лишь с горечью сказал: «Слишком правдиво».

Вот и искусство должно быть слишком правдивым.

Иного не дано.

#ПК_статья