Ещё можно различить в старинных русских городках отсветы древнего благочестия. Там по вечерам на асфальте вздыхает среднерусская тоска цвета одуванчиков. Этого не найдёшь в каменном Петербурге, взирающим на тебя, как выписанная из-за границы строгая гувернантка. Крепость Святого Петра – это не просто сугубо европейский город, отличающийся от континентальной России офицерской выправкой, но ещё и город исторический, имперский.

В нём угадывается жандарм, незримо шагающий над холерными каналами и домами, больными туберкулёзом. Жёлтый цвет здесь не в солнце, не в преющей под фонарями листве, а на обоях в квартире Сонечки Мармеладовой. Санкт-Петербург дышит болотами, ветрами и хмурится, не доверяя самому себе, словно ожидая прихода есенинских мертвецов, обещавших скинуть в Неву медного палача. Неудивительно, что именно здесь, где люди зачем-то восхищаются сырыми казематами и зданием Сената, произошла революция. Убитый жандарм сменился гигантским большевиком, шагнувшим в заснеженную кустодиевскую Москву.

Он перемахнул поверх провинциальных городков сразу в древнюю русскую столицу. Оно и не удивительно, ведь по ночам эти городки, где так любят рождаться великие русские писатели, спят и видят безмятежные сны. Местным обывателям цены на редис интересней, чем политика. Их не волнует история. Она долго идёт мимо, зато потом резко наваливается как-то вдруг и извне. Ну, какая история может быть в том же Иркутске? Колчак в проруби – не более того. А в практически любом провинциальном музее можно умереть со скуки: первопроходцы-основатели, выцветшая портретная галерея почётных горожан начала ХХ века, заметка о том, когда и зачем через город проезжал Ленин. Целый уголок для погибших в Войну. В пробитую каску обязательно вставлена засохшая гвоздика. А ещё показаны экспонаты местных производств и чья-то меховая шапка. Да это и хорошо, что в маленьких русских городках нет истории.

Там, где есть история, нет свободы, потому что человек сразу оказывается занят рефлексией.

А она мешает наслаждаться застывшим временем, которое неспешно течёт по спирали. Что было вчера – случится завтра, а события вечера повторятся утром. Потому под взглядом сразу оживают купеческие домики с красными, синими, жёлтыми стенами, как будто измазанными вареньем. Особнячки, эти мещанские пышечки, похожи на румяную купчиху с картины того же Кустодиева. Какие разные полотна может писать один и тот же художник! И прелестные домики, раскрасневшись, уже дуют на тебя из распахнутых окон, как на блюдце с чаем. А когда придёт большевик, обязательно с красным знаменем и русой бородой, домики заледенеют, утонут в поднятой метели, покроют железные крыши сахарной ватой.

И по ним, по вымороженной русской равнине – потечёт кровь Марса.

Если и есть русские цвета, то это определённо ослепительно-белый и сочно-красный. Не такие, как на флаге Польши, а чтобы как вишня на снегу. Или как замерзшая роза, положенная на зимнюю могилку. Сколотый рафинад на красной выпускной скатерти. Зубная эмаль и рассечённая десна. А ещё первый ноябрьский снежок, поцеловавший гроздья калины. И тогда развалившийся неподалёку особнячок, похожий на стареющую придворную кокетку, обязательно распахнёт дверь. Теперь там мещанская «Парикмахерская», «Прачечная», «Магазин». Без вычурности и изысков. Так, что хочется зайти в булочную и купить слойку с сыром.

В таких декорациях ждёшь, что из-за угла вот-вот покажется извозчик, в котором можно узнать Сазонова. Но такие люди как Каляев по определению не могут возникнуть из недр советского конструктивизма или российского Вавилона. Этой архитектуре лучше всего подходят маски Гая Фокса, кроссовки, спортивные штаны, россказни о герилье, что-то острое, как заточенная отвёртка или запах мочи. Ткнуть кого-то ножом, купить себе Осу или ботинки со стальными стаканами – только это и могло родиться в сером бетонном холодце.

Панельные девятиэтажки по-прежнему заслоняют от нас русское солнце, и если их вовремя не разрушить, то мы никогда не увидим рассвет.

А милым русским городкам нужны длиннополые пальто и плащи, скрывающие бомбы, улыбающаяся вишневым дымком трубочка, и густая борода, похожая на штору, задёрнутую на подбородке. Обязательно придерживайте двери, и тогда над ними весело зазвенит колокольчик. Потечёт из вышины колокольный звон, торжественный и лаконичный, как чёрная риза монаха. Хорошо ещё иметь фетровую шляпу, которую можно аккуратно снимать с головы при виде хорошеньких дам. И те мило хихикнут, отчего динамит в чугунном платье обязательно истечет слюной.

Но… это уже рефлексия. История. Время вновь вернулось в свою колею, и по мокрому асфальту заскользила машина. А значит пришло время одёрнуть пальто, поднять воротник и снова медленно зашагать по вечерним улицам какого-нибудь осеннего русского городка.

Ведь там, в туманах, больше нет ни жандармов, ни большевиков.

#ПК_этнография