Мережковский.

Есть судьбы трагические, есть просто печальные. Об иных людях вздыхают и сожалеют, некоторым поклоняются. Это всё необходимые вводные трюизмы. Зато бывают жизни, которые принадлежат не только человеку, но и целому поколению. Это даже не жизнь, а лекало. Приложи его к социальному классу, обведи карандашом и можно вырезать. Особенно если рядом есть человек в будёновке. Вот и жизнь знаменитого русского писателя Дмитрия Мережковского идеально подходит, чтобы описать судьбу аккуратных русских интеллектуалов.

Мережковский родился в 1865-ом году в дворянской семье. Отец его, Сергей Иванович, был строг, бюрократичен, сух, как и положено столоначальнику при Александре II. Однажды маленький Мережковский, играя в отцовском кабинете, случайно пролил чернила на зелёное сукно. От ужаса неминуемого наказания с ним случился нервный припадок. Излишней бережливостью, какая бывает в домах не фантастически богатых, но очень зажиточных людей, было пропитано всё. Мебель подолгу стояла в чехлах, а красивые фарфоровые сервизы полагались лишь гостям. Сергей Иванович не был тираном, но почему-то оставался чиновником и дома, когда нужно было снять мундир и подарить детям (а их было девять: шесть мальчиков и три девочки) чуть больше любви. Но Мережковский старший намётанным взглядом заметил талант сына и даже отвёл того к Достоевскому. Тот, выслушав нескладные стихи отрока, отчеканил: «Слабо, плохо, никуда не годится. Чтоб хорошо писать – страдать надо, страдать!».

Испуганный отец ответил, что пусть лучше ничего не пишет, лишь бы не страдал. Значил, всё-таки любил он своего сына, причём любил искренне. В противоположность отцу, мама писателя, Варвара Васильевна, отличалась добротой, нежностью. Эта двойственность заложила в Мережковском страсть к вопросам пола и андрогинной любви, которая позже вылилась в отношения с рыжей красавицей Зинаидой Гиппиус.

Они прожили вместе более полувека, слившись, как и хотели, в единое андрогинное целое. Мережковский не до конца был мужчиной, а Гиппиус оказалась не совсем женщиной. Пара восполнила пробелы друг друга, но это не был романтический союз двух непорочных сердец. Были измены, скандалы, отсутствие физического влечения друг к другу, теософия, богоискательство, жизнь на троих вместе с Дмитрием Философовым. Типичные увлечения типичных интеллигентов начала ХХ века. Сейчас бы Гиппиус в обтягивающих штанах и с сигареткой не смогла никого удивить, а тогда на неё издрачивалась (здесь нет преувеличения) многие молодые поэты и… поэтессы.

Постепенно Мережковский становится величиной. Вообще трудно написать о нём что-то биографическое, потому что, как таковой, биографии у Дмитрия Сергеевича нет. Значительную часть жизни он провёл в своём кабинете, где один за одним писал историософские романы. Это абсолютно не биографичный человек: умерев только в декабре 1941, он так почти ничего и не сказал о своём жизненном пути. А ведь Мережковский один из первых, кто открыл в России символизм – сказалась дружба с рано умершим поэтом Надсоном. Сильно, хотя и меньше, чем жена, дружил с Савинковым – тоже символом эпохи. Полное собрание сочинений Мережковского выходит ещё при жизни: до и во время Первой Мировой. В начале ХХ века Дмитрий Сергеевич самый популярный русский писатель заграницей. Он повлиял даже на будущую третью позицию. Им зачитывались Геббельс и Мёллер Ван ден Брук.

И тут – почти полное отсутствие биографии. Злопыхатели обзывали Мережковского «европейцем», намекая, что он пишет романы, как какой-нибудь немецкий профессор. В этом есть доля истины. Романы Мережковского, которые до сих пор читает интеллигентская публика, очень специфичны. Кажется, что они не так хороши, как те исторические события о которых повествуют. Романы Мережковского книжные, столовые, немножко бюрократические, как будто на творчество автора легла тень умершего отца. Порой, ничуть того не стесняясь, Мережковский выдает исторические источники за собственные строки. Так, в романе «Смерть богов. Юлиан Отступник» из цикла «Христос и Антихрист» есть блестящая речь пустынника Памвы. Она фанатична, ярка, прекрасна. Будто её реально произносили в пыльной Антиохии против упорствующих язычников!... впрочем, примерно так оно и есть. Мережковский просто взял и дословно перевёл отрывок из Тертуллиана «О зрелищах» и из его же «Апологии». Писатель вообще обильно переводил античников, подбирая у них сцены и диалоги, которые вплетал в свои романы. Именно поэтому они – историософские. Он потрошит Петрония и Гиббона, как бы предвосхищая будущую постмодернистскую литературу с её невидимыми заимствованиями. Читая исторические романы Мережковского невозможно понять, а где, собственно, его строки, а где мысли классиков? Где художественный текст, а где история? При всём несомненном таланте Дмитрия Сергеевича, он нигде не предупреждает читателя, что здесь кончается автор, а начинается цитата. Вот почему его книги, простите за тавтологию, такие книжные. Вы можете читать Мережковского, не подозревая, что уже перешли на Иоахима Флорского или Ивана Неронова.

Но если вникнуть в романы Мережковского, выяснится, что он всегда выступает за «культуру против государства». Государство понимается, как демоническая сила угнетения, аршина, палки, которая, вместо того, чтобы договориться с обществом, предпочитает его подчинить, сломать. Особенно это видно на примере книги «Пётр и Алексей», где Антихрист окончательно воплощается в петровских реформах, в подчинении Церкви чиновничьему Синоду. Культура же это свобода, причастная религиозному действу. Там, где религию пытаются подчинить себе что-то внешнее, проявляется Антихрист. Вспомним, что Дмитрий Сергеевич автор (вместе с Гиппиус) концепции Третьего Завета, который понимался, как эпоха творчества, следовавшая за эпохой Закона (Ветхий завет) и эпохой всепрощения (Новый завет). Заслуга Мережковского в том, что он стал триггером перехода русской литературы к богоискательству. Нужно было срочно окрестить интеллигенцию в водах творчества, иначе будет поздно, иначе грядёт Антихрист. Отсюда этот мучительный интерес Мережковского к сектам, к скопцам и хлыстам, которых он зачем-то изобразил ложно, как очередной вульгарный этнограф. Мережковский много и продуктивно общался с раскольниками, староверами, различными религиозными толками, представителями азиатских верований. Его самое известное стихотворение «Сакья Муни» как раз о Будде. Мережковский спешно пытался наладить контакт между интеллигенцией и народом, государством и обществом, церковью и философией, чтобы остановить царство Антихриста, чтобы успеть что-то предпринять, воспротивиться пришествию великого зла. Дмитрий Сергеевич верил, что оно уже за порогом. Писатель кое-как вымолил у Победоносцева разрешение для создания религиозно-философского общества. К слову, известнейшая фраза Победоносцева про «ледяную пустыню» как раз из того разговора. Мережковский, кстати, не побоялся ответить обер-прокурору Синода:

- Это вы сделали её такой!

Правда, когда в ледяные дни восемнадцатого года Мережковский и Гиппиус выходили на улицу, перетянутую красными блоковскими виршами: «Мы на горе всем буржуям/Мировой пожар раздуем/Мировой пожар в крови/Господи, благослови!», то понимали, что не успели предотвратить ужас. Антихрист пришёл, о чём Мережковский оставшиеся двадцать лет кричал на каждом европейском ветру, то призывая к Муссолини, то к Гитлеру, то к Пилсудскому. Дмитрий Сергеевич верил, что эти люди могут спасти Россию, пусть даже кровью и мечом. Совсем как «наши» либералы в 90-ые, заклинающие чеченские горы.

Да… «Восторженно встретил Февральскую революцию». Так любит писать Википедия или говорить в фильмах по России-24, обязательно добавляя, что имярек «не принял» Октября. Допустимая мера бунта. Остро, но не переперчено. Точно так и у Мережковского: «Как благоуханны наши Февраль и Март, солнечно-снежные, вьюжные, голубые, как бы неземные, горние! В эти первые дни или только часы, миги, какая красота в лицах человеческих! Где она сейчас? Вглядитесь в толпы Октябрьские: на них лица нет. Да, не уродство, а отсутствие лица, вот что в них всего ужаснее… Идучи по петербургским улицам и вглядываясь в лица, сразу узнаешь: вот коммунист. Не хищная сытость, не зверская тупость — главное в этом лице, а скука, трансцендентная скука «рая земного», «царства Антихриста»». Чему удивляться? Либералы, буржуа, писатели, умилились почти бескровному Февралю, уверовав в тельца демократии. Свершилась их мечта. Свобода. Свобода собираться, блеять, беседовать на запретные темы. Мечтать о президенте и Учредительном Собрании. Конечно, Мережковский далеко не «средний человек», чтобы желать только честных выборов, но и он в этом говорливом потоке, которому скоро падать вниз – на штыки, заводские механизмы и острые большевистские зубы.

Словно предчувствуя побег из России, Мережковские ещё до войны прикупили жильё в Париже. Они эмигрируют, спасаясь от смерти и никого нельзя за это винить. Дальше не так интересно, даже состязание с Буниным за Нобелевскую премию, которую, по-хорошему, был достоин получить и Мережковский. Стареющая пара доживала свой век в Европе, как послушные, скромные, умные, очень опрятные и всегда бедные интеллигенты.

Судьба Мережковского полностью олицетворяет судьбу либеральной и, шире, - интеллигенции в России начала ХХ века. Много лет они жали в «Ниве», потихоньку раскачивая самодержавие, добивались свобод и возмущались цензурой, и рады были бы остановиться на Феврале, но историческая инерция выбросила их на октябрьскую отмель. А там – спасайся кто может. Дальше эмиграция, где, конечно, тебя не приколют штыком к кирпичной стенке, но зато умрёшь в полной безвестности, как шкафная моль. Ведь Антихрист, как заповедовали известные Мережковскому староверы-бегуны, не только в отдельно взятой стране властвует, но и во всём мире.

Мережковский – это не столько назидание власти, что нужно прислушиваться к общественному мнению, иначе развернется пропасть. Это пример для сегодняшней интеллигенции, которая почему-то считает, что её требования монополистичны и обязательны к выполнению. Мол, здесь всё решаем мы, интеллектуалы, а остальной народ ничего не понимает в политике, да творчестве, и, вообще, пусть на своём Уралвагонзаводе горбатится. Да нет же, милые! Как и сто лет назад, по случаю передавит вас народ своей могучей рукой с нестриженными ногтями. И не потому что власть науськала или прошлое сказалось, а потому что презирает вас и ваши идеи. До подкорки презирает. Вполне искренне, глубоко, даже без денег. Первым побежит ОМОН-у помогать. Потому что «Грядущий хам», о котором пророчествовал Мережковский, победил. Искусство попрано, а творчество выложено где-то на YouTube. Черносотенный мещанин одолел Христа.

Что остаётся свободному человеку? Завет прост: если ты сильный – борись, слаб – беги, ну, а если совсем невмоготу, страшно до икоты, трепещишь перед Хамом, то хотя бы романы Мережковского читай. Там до сих пор всё про нас.

#ПК_статья