Если роман «Пламень» Пимена Карпова и не роман вовсе, а так – земляной клёкот, вещь очень косолапая и отталкивающая, то есть в нашей литературе и другие великие произведения на сектантскую тему. Что уж говорить, раз под конец жизни пришёл к Потаённой России даже такой европеец, как Николай Гумилёв («Весёлые братья»). Но и Карпову, и Гумилёву, и Мельникову-Печёрскому было далеко до странного мужчины по имени Андрей Белый. Он написал самое крутое, сильное, высокое произведение о русских сектантах – «Голубь серебряный».

Свой первый роман Андрей Белый посвятил людям, до боли напоминающим хлыстов. Белый – это такой модерн-Гоголь, живописатель окраины и столицы. Окраина у него ориенталистская, напевная, сказительская, повторяющаяся. Точно не интеллектуальный текст, а рассказ с завалинки. Оттого-то Белый, не будучи народником, проник в народ гораздо глубже, чем эсерствующие проповедники. Находясь под влиянием ницшеанской теории Вячеслава Иванова об аполлоническом и дионисийском, Белый понял предназначение интеллигенции, как жертвы, которую уничтожит разрушительная сила народа. Нужно впустить в своё тело Восток, чтобы остановить декадентствующее увядание салонных дам и принцев. Это один полюс – восточный, народный. Другой полюс – столица. Белый тоже его выразитель. Всего их было три, каждый из которых создал уникальный образ Петербурга. Это Петербург Гоголя, Достоевского и Белого. Причем первый и последний взаимно пересекаются друг с другом, Белый как бы продолжает метонимическое дело Гоголя. У него точно также оживают совсем неживые вещи и пугает совсем нестрашное. Но это произойдёт позже, во втором романе «Петербург», а пока ещё не взлетел «Серебряный голубь».

Корни произведения лежат в повести Достоевского «Хозяйка» («главклассик» пишет там о... скопцах) и в судьбе поэта Александра Добролюбова. Это был известнейший декадент, обклеивший стены своей комнаты чёрной бумагой. Писал стихи, вздыхал, а потом увлёкся русскими сектами, но не как этнограф, а как их живой участник. Взял и ушёл в народ, да непросто на денёк или лето, а навсегда. Вообще. Основал где-то на Руси потаённую секту и до того дошёл, что под конец жизни даже разучился писать, полностью слился с народом в единую тёмную стихию. Никто даже не знает когда он точно помер. Тема растворения западной по духу интеллигенции в народе стала ключевой для романа «Серебряный голубь».

Это тоже взгляд Другого. Белый описал не конкретно хлыстов или там субботников, а вымышленную секту, где можно найти отголоски разных мистических практик. Это ни в коем случае не этнографический роман, но, всё же, представления петербургского автора о народной жизни. Это не значит, что она дана неправдиво, но значит – через призму высокой культуры. Если Карпов старался доказать, что все злыдотные искания он пережил сам (что мистификация), то Белый совсем не об этом. Писатель утверждает: ещё чуть-чуть и нас всех возьмут за гребешок мужицкие руки и бросят на камень для заклания. Поэтому философ Фёдор Степун считал, что «предметно дана в Серебряном голубе одна революция». Действительно, роман выходит из сектантской в политическую плоскость, а герои становятся не просто личностями, а олицетворением социальных классов. Без марксизма даже – кому он нужен, когда в момент радения оживает сидящий на древке серебряный голубь?

Тем не менее, нельзя заигрывать с сектантством и не пострадать от него. Белый, выпустив голубя не из натруженных крестьянских рук с банными занозами, а из символических ладошек, в итоге сам опростился. В 20-хх Белый страшно пил в Берлине и, отличаясь бешенным здоровьем, плясал жуткие, апокалиптические танцы. Немцы в ужасе шарахались от здорового (настоящая фамилия-то Бугаев!) писателя, а Марина Цветаева отмечала: «Фокстрот Белого — чистейшее хлыстовство: даже не свистопляска, а (мое слово) — христопляска, то есть опять-таки Серебряный голубь, до которого он, к сорока годам, физически дотанцевался». Нет, не ушёл автор от собственных строк! Ну и как можно было не спятить хотя бы от одного описания церкви: «Старинная была церковь; старой работы иконопись – строгие, черные, темные лики: и святитель Микола, и мудрейший язычник – Платоном звали, – и эфиопский святой с главою псиною, из арапов».

Главный герой романа – Пётр Дарьяльский, человек состоявшийся в европейской культуре, случайно поймав в церквушке взгляд рябой, некрасивой крестьянки, приобщается к сектантской общине. Потеряв голову Дарьяльский обнуляет бинарные оппозиции, которые привязывали его к социальной иерархии. Вместо красавицы-невестки Катеньки он влипляется (именно – влипляется) в некрасивую сектантку. Вместо культуры им завладевает биология, обеспеченность сменяется бедностью, а пресловутая иерархия обгладывается общинным равенством. Но здесь есть важное отличие романа Белого от чаяний народников. Классические народники полагают, что народ обладает идеальными категориями, которые сохраняет в неприкосновенности от модернизированного мира. Соответственно, слиться с народом, познать его тайны и проблемы – это задача человека культуры. В синтезе культуры и природы родится новый человек. А вот Дарьяльский обнаруживает, что народ-то, его природа очень жуткая. Не народ, а комки тьмы. Чего только стоит столяр Кудеяров, лидер сектантов: «Не лицо – баранья, обглоданная кость: и при том не лицо, а пол-лица; лицо, положим, как лицо, а только все кажется, что половина лица; одна сторона тебе хитро подмигивает, другая же все что-то ысматривает, чего-то боится все; друг с дружкой разговоры ведут: одна это: «я вот, ух, как!», а другая: «ну-ка, ну-ка: что – взял?» А коли стать против носа, никакого не будет лица, а так что-то… разводы какие-то все».

Народ по Белому если не отвратителен, то чёрен. Он пьёт, лукавит, прелюбодействует, убивает, лжёт. У него либо шесть дебелых купеческих дочек, тупых, как ватрушки, либо калики перехожие, вместо Бога желающие чужой крови. Выпукло как-то получается, без плюсов и минусов, одна жуть, напевные строки. Книга точно вгоняет в транс, её трудно читать, она сложна, немножко не ухожена, как люди, которых описывает Андрей Белый. Это не пасквиль на русских, а как бы отражение той притягательной силы, что влечёт интеллигента Дарьяльского к неминуемой гибели. Обворожительная тьма. Голубиные чары. Разумеется, народ и интеллигенция рано или поздно сольются воедино. Но что это будет – секс или убийство – неизвестно.

Роман «Серебряный голубь» даёт свой ответ.

#ПК_библиотека