Декабристы.

Семиотик Юрий Лотман отмечал, что главная особенность декабристов – это новый тип поведения, ранее нехарактерный для русского дворянства. Это самость слова и дела, новаторство, текстуальность, полная серьёзность, революционность. Дворянство и раньше участвовало в государственных переворотах, но никогда ещё не выступало с революционной программой по смене не просто фигуры правителя, а самого правительственного строя.

«Нового человека» не было бы без «новой» войны. Наполеоновские войны, разносящие на штыках идею равенства и братства, кольнули в самое русское сердце. Победоносное воинство, занявшее Париж, своими глазами увидело, как живёт Европа. Знакомая история, сопровождающая Россию вот уже двести лет. После Наполеоновских войн в России сложилась уникальная ситуация, которую можно назвать эпохой тридцатилетних полковников. Это молодые герои, отличившиеся в схватках с Наполеоном, ставшие обыкновенными «винтиками системы». Чуть позже они окажутся основой Николаевского застоя, намертво заняв все высшие командные должности (совсем как при Брежневе с аналогичным культом ветеранов), а пока молодых повес настолько поразило увиденное в Европе, что они захотели кое-что изменить и у себя дома. Впрочем, некоторые победители остались жить во Франции, не захотев возвращаться к избам и поместьям, одинаково занесённых снегом.

Конечно, это были люди хоть и схожего социального профиля, но всё же разные. Говоря об особом декабристском типе поведения, не стоит забывать, что Муравьёв-Апостол отличался от Якубовича, а Пушкин как-то раз записал: «Дельвиг звал однажды Рылеева к девкам. «Я женат», - отвечал Рылеев. «Так что же, - сказал Дельвиг, - разве ты не можешь отобедать в ресторации потому только, что у тебя дома есть кухня?». Но вот лидеры заговорщиков… лидеры были очень похожи. Достаточно сравнить биографии Павла Пестеля и Никиты Муравьёва. Оба дворяне, молоды, прекрасно образованы, пошли добровольцами на войну, были ранены, остались в армии, члены тайных обществ, приобщились к революционным идеям. Основополагающая разница в том, что Пестеля повесили, а Муравьёва сослали в Сибирь.

О декабристах сказано очень много. Известно, что «первое непоротое поколение» хотело совершить буржуазную революцию, находилось под влиянием идеологов Просвещения, ненавидело крепостничество и самодержавие… Прогрессивные революционеры, как считала образцово-скучный марксист Милица Нечкина. Нам декабристы интересны как стиль, как основоположники русского терроризма, который, конечно же, был уделом не чернорабочих, вылезших из заводской трубы, а образованных дворян. Имея перед глазами пример денди-бунтовщиков, невозможно заявить, что потрясения, кровь и революция – это удел социального дна. На декабризм мы посмотрим косящим блоковским взглядом. Как на русскую утопию и как связанную с ней возможность тоталитарного строя.

Начнём с утопии.

Советские историки очень любили вставлять в свои монографии пассажи, что «простой народ», стянувшийся на площадь, закидывал верные Николаю I войска булыжниками. Мол, вот такая вот солидарность дворян и городских обывателей. Но связь с народом у декабристов гораздо глубже. Для начала её можно ухватить в текстуальных практиках декабристов. Проанализировав нарратив, связанный с декабризмом, можно убедиться, что он практически лишён нейтральных коннотаций. Любое событие маркируется как деспотизм, геройство, тиранство, преступление или подвиг. Микрокосм революционеров дуален, в нём есть полюса зла и добра, совсем как у крестьян, точно также живущих без нейтральных определений. Возможно поэтому огненные проповеди офицеров находили поддержку у солдат, в подавляющем большинстве своём бывших крестьян.

Декабристы – это политические утописты. Они мыслили идеальными категориями, отчего и были сброшены на красный лёд Невы. Заговорщики мобилизовали солдат не обещанием отменить крепостное право или создать республику, а классическим утопическом сюжетом о царе-избавителе. Мол, Николай незаконно узурпировал трон, тогда как истинный царь Константин брошен в темницу и его нужно выручать. Подобная апелляция естественна, потому что ничто другое не смогло бы вывести солдат на Сенатскую площадь. Они просто не поняли бы цитаты из Вольтера и Дидро.

Даже конституции декабристов очень утопичны. Не Муравьёва, конечно, а Пестеля. Она называется «Русская Правда», что уже отсылает к мифическим временам Ярослава Мудрого. Имперский Петербург перестаёт быть столицей, а таковой становится Нижний Новгород. Опять же переход от аристократического, европейского к посконному, русскому. Разделение властей устроено вполне по Монтескьё, разве что названия очень красивые: «Народное вече», «Державная дума»... Крестьяне получали половину обрабатываемой земли, которой владела общиной. То есть такие элементы социализма, народных представлений о том, что земля принадлежит тем, кто её обрабатывает. Вообще реформа Пестеля была намного радикальней, чем то, что случилось в 1861 году, когда за счёт крестьян государство поправило свои дела. Вот так вот взять и без всяких выкупных платежей отдать крестьянам половину пахотных площадей – это очень серьёзный жест. Что тогда начнётся в деревне? Правильно, появятся пророки, толкователи царских и республиканских манифестов, повылазят отовсюду коллективистские секты, зашепчут что-то харизматичные мужики, и Россия сорвётся в дикую пляску, пока не падёт, обескровленная, в тёмный овраг.

Декабристы прекрасно это понимали. Они не были наивными радетелями за народ. Дворяне осознавали, что с моментальной отменой крепостничества можно доиграться до Вандеи, только на пол-России. Поэтому в той же конституции Павла Пестеля, вполне буржуазной по духу, устанавливающей права и равенство, неожиданно проявляется чистый тип диктатора. Даже так – Диктатора. Такого, кого мог сыграть Чарли Чаплин и исполнить Пестель. Это был невероятно умный, смелый, честолюбивый, мистический человек, очаровывающий боевых офицеров и дам. Но в тоже время Пестель беспринципен. Он жаждет, пусть и не только для себя, но – России, во что бы то ни стало добиться успеха В 1821 году он хочет встать во главе Смоленского полка, чтобы интервенцией подавить революцию в Неаполе. Через четыре года Пестель попытается совершить уже свою революцию. После неё Пестель хотел установить десятилетнюю военную диктатуру с верховным правителем во главе. Во избежание бунтов и крестьянских войн. Худшим кошмаром для декабристов было участие в революции третьего сословия, потому что это немедленно повлекло бы за собой жуткий террор. Насилие должно было быть ограниченным, вроде убийства царской семьи за которое тоже ратовал Павел Иванович. Пестель полагал, что придется временно усилить контроль над обществом, пока Россия будет осуществлять переход к новой системе. Чего только стоит решение национального вопроса – тотальная ассимиляция «мирных» народов в русскость и высылка всех остальных из России. На первых порах она должна была быть в каком-то смысле «тоталитарной», но только временно… хотя мы знаем, что нет ничего более постоянного, чем временное.

Насколько это было осуществимо?

Интересный поп-историк (в хорошем смысле) Семён Экштут в монографии «На службе российского Левиафана» занялся контрафактическим моделированием. Это то самое сослагательное наклонение, про которое говорят, что история его не знает. Нет, история как раз в курсе, и Экштут моделирует ситуацию, пусть и с художественным отступлением, вроде обгадившегося Аракчеева, когда события 14 декабря называют не бунтом, а революцией. Декабристы победили, и на сцену выходят реформы, крестьяне, документы, заседания, комиссии, собрания. Не погибшие вовремя денди становятся бюрократами, а Пестель, конечно же, Диктатором. На ключевые посты назначаются участники революции, страну опутывают шпионские сети, которые гораздо прочнее николаевских. Утопическое становится тоталитарным. Ведь чтобы заставить людей, привыкших питаться репой и кашей, усваивать идеальные категории, нужно иметь под рукой хлыст. Иначе они подавятся. Такое вот свободное будущее. Неприятное, но оттого лишь более реальное. В доказательство вспомним, как то, что не получилось у декабристов, получилось у большевиков, точно также игравших с народом и утопическим.

Отсюда знакомый вывод: самые лучшие революционеры – это те, кто, находясь в шаге от победы, проиграл. Они остаются в истории не палачами, а надеждой. С ними связывают веру в освобождение, которого не случилось, а значит новое, молодое поколение снова грезит о декабре на Сенатской площади.

#ПК_статья #ПК_история