Изучая Российскую империю fin de siècle, то есть эпохи конца, находишь немало параллелей с гибелью Римской империи. Перед концом государства, как и перед войной, сильнее всего звучит музыка и женский смех. Люди пытаются насытиться перед долгим ненастьем. Это мгновенное состояние человека, который, шагнув с карниза, долю секунды находится выше всех.

Благодаря историку Эдварду Гиббону и его классическому труду «Закат и падение Римской империи», мы знаем, что кроме экономических и политических причин, великое средиземноморское государство свалило обнищание нравов. Отказ от службы в армии коренных римлян, которые переложили воинские обязанности на федератов, падение ценности гражданства и старых богов, рабство и услада, чехарда императоров и их низкие моральные качества. Да – деградация верховной власти, монарха, цезаря, элиты, вот что важно.

По сему поводу народник-историк Мельгунов, если опустить его явные преувеличения о великих князьях, лакающих вино из серебряных чаш, как волки, подметил кое-что важное. Будучи современником событий, Мельгунов указал, что если у трона монарха начинает обретаться юродивый, то власть среди народа десакрализуется. Юродивых принято почитать, но не пускать на трон, не становиться ими. Государеву – государево. Царём не может править мужик, потому что это рушит иерархию подчинения и приводит к бунту. Распутин, даже как мифическая персона, слишком хорошо иллюстрирует данный тезис. Начальник охранки Герасимов в своих мемуарах вспоминает, что они установили за благочестивым старцем слежку и могли его ни раз арестовать, когда тот после высылки вернулся в Петербург, но полицейские столкнулись с противодействием великокняжеских семей. Герасимов приводил слова царского министра Макарова по поводу влияния Распутина:

«Позднее мне пришлось с Макаровым не раз говорить на тему о Распутине и его роли, причем Макаров с глубокой скорбью говорил, до какой степени падения доходили многие министры. Они часто в наиболее важных вопросах, по которым должны были докладывать Государю, осведомлялись предварительно о мнении Распутина и затем, представляя свой доклад Государю, прибавляли, что "Григорий Ефимович вполне согласен с высказываемыми мною предложениями". Такой прибавки было совершенно достаточно, для того чтобы быть уверенным в получении высочайшего соизволения».

Как тут не вспомнить великого князя Кирилла Владимировича, нацепившего красный бант ещё до окончательной победы Февральской революции? Зря Николай II больше всего любил фигуру Алексея Михайловича Тишайшего, видимо, прельщённый умиротворяющим прозвищем. А времена-то наступали грозные. О них написано много серьёзных монографий, выявивших подоплёку революции (шутка ли, один только госдолг РИ на 1914 год – 90% ВВП), но спросом пользуются не они, а идеологически верные книги. Характерен, например, сегодняшний интерес к историку Сергею Ольденбургу, написавшему апологетику Российскую империи. Но изучать по нему историю России до 1917-го, всё равно что по трудам Зюганова Советский Союз. Современный любитель исторической России подобен римскую историку Светонию, который ещё описывает величие Цезарей, не подозревая, что варвары совсем близко.

Говоря про падение нравов, можно выделить явление гомосексуализма. Города поздней славянской империи были его рассадником. Гомосексуализм проник не только в высшую среду, где обретались изысканные поэты Михаил Кузьмин и князь Мещерский (да что там говорить, гомосексуалистом был даже великий князь Дмитрий Павлович), но стал народным достоянием. Невский Проспект, Пассаж – места для прогулки и поиска полового партнера. По субботам гомосексуалисты Петербурга с нетерпением ожидали солдат и юнкеров, приехавших на побывку в столицу. Бани, как и сегодня сауны, стали рассадником проституции, правда с существенным перекосом в сторону мужеложства. Об этом есть масштабная монография «Гомосексуальное влечение в революционной России». Опять же, распространение порнографии, передового тогда жанра. В фильме «Про Уродов и людей» неплохо об этом сказано. Петербург перед революцией стал этакой гей-меккой для европейцев. Причудливый ориентализм, мечты о русских варварах сочетались с развитой секс-индустрией, которая имела патронов в высших эшелонах власти.

А вот роскошь и богатство для феодально-аристократического общества – это нормально. Трудно упрекать сословную элиту в том, что она устраивает балы, когда крестьяне голодают. Для них это не особенно-то и люди. Такая связь просто не вписывается в их картину мира. Но показное расточительство, престижное потребление в бедной стране, что тогда, что сейчас, не может не вызывать ожесточение масс. Характерны воспоминания фрейлины Анны Вырубовой, ближайшей спутницы последний российской императрицы: «Трудно и противно говорить о петроградском обществе, которое, невзирая на войну, веселилось и кутило целыми днями. Рестораны и театры процветали. По рассказу одной французской портнихи, ни в один сезон не заказывалось столько костюмов, как зимой 1915–1916 годов, и не покупалось такое количество бриллиантов: война как будто не существовала».

Про интеллигенцию Серебряного века и говорить нечего. Сочетание несочетаемого. Богоискательные марксисты вроде Луначарского и староверы-террористы. Поборники нового завета-брака вроде Мережковских и юдофоб-семитофил Розанов, мечтающий трахаться в православных храмах. Невероятный расцвет музыки, культуры, живописи. Вообще чуть ли не все русские знаменитости столетия двух крестов имеют корни в начале ХХ века. Интерес к сектам и западным социал-демократиям, анархизму и раскольничеству, бешеная мысль Религиозно-философского общества, где сектанты на своём птичьем языке спорили с самыми умными никонианами. Всеобщее увлечение теософией, революцией, космосом, синергией. Думающую публику лихорадило, как пожалуй никогда в истории России. Это был пик и расцвет русской мысли. А мысль гораздо смертоносней пули или микроба. Все они, поэты и танцоры, так или иначе приближали конец империи.

Ну а революционное движение? Ни в одной стране Европы оно не достигло такого размаха и такой победы.

Данный текст написан быстро, минут за тридцать. Не для того, чтобы как-то унизить Российскую империю, но с целью обрисовать, что революции и большие войны не возникают на пустом месте. Это не коспирологическая воля масонов, а особое напряжение мысли и экономики. Чем больше развита культура, чем она авангардней, разрушительней, новей, чем ожесточённей непонятные тощие люди бьются вокруг искусства, тем с большей вероятностью близятся великие потрясения. Христианство укоренилось в Риме незадолго до его взятия варварами. Оккультизм, спиритуализм, мистика оплели династию Романовых до её расстрела. А какие диспуты и какие гении творили перед гражданской войной в Испании! Кровавой Французской революции предшествовали великие просветители-энциклопедисты. В конце 80-х казалось бы нерушимую идеологию СССР моментально смели стотысячные тиражи Гумилева и Мандельштама. Для традиционалистов – и Платон творил в условиях кризиса афинской демократии. То есть, если вместо булочной на углу открылся бордель, а рядом с ним шепчутся личности в очках, жди беды – что-то страшное на подходе. А если ещё и парочка гениев творят в это время, то можно сразу ружьё покупать. Как писал Эмиль Чоран:

«Любая интеллектуально плодоносная эпоха предвещает исторический катаклизм. Никогда противоборство идей, жаркие споры, охватившие поколение, не ограничиваются областью духа: такое кипение не сулит ничего хорошего. Революции и войны — это дух, пошедший в разгон, иными словами, победа и окончательный упадок духа».

#ПК_статья