Что представляет собой дистопичный юноша? Святой иконостас из Камю, Сартра и Кафки. Серая панелька, на которой он не стоит – живёт. Лёгкий калифорнийский поп-рок в наушниках, защищающий экзистенциалиста от суровой российской действительности. Ему она непременно видится зачумлённой, покинутой, давящей на человека, как Замок на робкого землемера К. Так и цитаты об опустошённости больше сердечек наберут. И существовать интересней.

В основе философии экзистенциализма лежит тезис о главенстве экзистенции, то есть существования, относительно эссенции, то есть сущности. Человеческая сущность определяется в ходе своего существования. Нет архетипов мужского, женского, воинского, жреческого – мы то, как и кем мы существуем. Человек выстраивает свою сущность на протяжении всей жизни, как итог обретая личностную свободу от довлеющего над ним общества. Неудивительно, что поп-экзистенциализм стал так популярен в России, где социокультурный раскол определяет думающих юношей и девушек в класс изгоев.

Они мыслят своё существование через разруху, руины, через рваные летовские рифы, так похожие на перерезанные вены в ванне с советским кафелем. Эстетика поп-экзистенциализма прочно связана с индустриальным декадансом ушедшей империи. Со вспученными трамвайными путями, разбитой пастью доменной печи, питерскими дворами-колодцами, куда харкнул проходящий мимо дьявол. Это кладбище, заброшенный морг, некрашеное учебное заведение с залупившейся на солнце крышей и шагнувшей в старость пятидесятитрёхлетней учительницей. Оголённые тонкие руки, наброшенный на голову капюшон, фильтры из фотошопа – это тоже русский поп-экзистенциализм. Без своего Сартра, но зато с фотографией развалившегося коровника.

Обретение эссенции через упавшую наземь водонапорную башню – это не столько деградация экономического хозяйства России, а деградация экзистенциализма, брошенного в массы. Ведь он утверждает свободу выбора, как основу человеческого бытия, а отечественный поп-экзистенциализм отталкивается от раз и навсегда выбранной позиции – умилённому унынию среди руин. Здесь видится духовное мещанство, нежелание реально пострадать за принцип, а только расположиться на уже пострадавшем – на месте чьего-то самоубийства, сфотографироваться в остове разрушенных цехов и унести на флешке своё путешествие вдоль плиты забора ПО-3. Причём настоящие развалины, вроде разрушенного Дебальцево, поп-экзистенциалистов не интересуют. Только развалины, вписанные в туристический маршрут, как распавшийся локус, связанный с магазинами и шоссе, электричками (обязательно запечатлеть на небе надпись «Не прислоняться») и брошенной на землю георгиевской ленточкой. Сознательное избегание тягучего блоковского самоистязания – это серьёзный минус российского поп-экзистенциализма. Он не мучается, не стоит над жутчайшими бытийными вопросами и не болеет страхом солдата, идущим первым в атаку по узкому горному серпантину. Всё, на что он способен – это прийти к трупу, а не стать им.

И порой на фотографии с каким-нибудь разрушенным немецким городком в Калининградской области блеснёт разгадка. За переживаниями декаданса (произносить в три хрустящих французских слога) вдруг выплывает классическое занавесочное мещанство. «Я скажу: "Не надо рая, Дайте родину мою" :(», «Пусть у нас гниют дома, но не души!!!11», «Фестиваль социального арт-искусства, Бирмингем, Великобритания». Даже в переживании разрухи поп-экзистенциализм не может дойти до края, не может выпростать всечеловеческую вселенскую тоску, от которой захлебнётся мировой океан. Не может – потому что у него нет такой задачи. Достоевский на панелях, лужи цвета далёкой Амазонки в родном саратовском дворе, пьяная, скошенная набекрень деревня… ими любуются не из-за бытийного конца, эстетики смерти и ржавчины, а потому что испытывают презрение, насмешку, сильную антипатию к объекту своего внимания. Психологический «селфхейт», самоненависть. За пристальным взглядом скрывается не какая-то философская система, а банальное обывательство, филистерство, тоска по крашенным лавочкам и песочницам без пивной бутылки. Оперившиеся детки мелкой буржуазии, которые не хотят ездить на папином Форд Фокусе, спешат презреть скучный семейный быт. А на деле? На деле яблоко от яблони недалеко падает. Нет в России никакого экзистенциализма, а есть тоска по глянцевому, с пробором направо либерализму.

Это даже не смерть, а кома.

А ведь экзистенциализм в России мог сориентироваться совсем на другие образы. Красный андреевский смех вместо отражения заката в разбитом заводском стекле. Староверческие самосожжения против хипстерского костерка из чёрно-белых фотографий. Отложите в сторону Дистопию, откройте-ка лучше житие инока Епифания. Наша лагерная проза легко пережуёт выпавшими зубами страдания чахлых европейских студентиков. Молчание еловых скитников, остановившиеся глаза матери, потерявшей на войне девять сыновей, замёрзший в Сибири голубь – вот русский экзистенциализм. У него добрые, шершавые ладони и тяжёлый, очень тяжёлый взгляд. Дыхнёт великан на поп-экзистенциализм, тот и развалится, как вон та хрущёвка.

И хорошо. И правильно. Русская экзистенция, она не в камнях и брёвнах. Она в адамовых рёбрах – просунь поскорей руку, нащупай сердечную жилу и перестань, наконец, существовать. Начинай уже жить.

#ПК_статья