«Чевенгур» — ключевой русский текст ХХ века. Написал не Андрей Платонов, а треснувшая паровозная топка, иссушившаяся в степи трава, отец, оставшийся без мальчика, красная топь и белая комиссарская голова. Можно многое в жизни не читать. Ни Фадеева, ни Захара Прилепина. Но надышаться «Чевенгуром» необходимо каждому, кто хочет узнать за что жил и погиб тихий берёзовый листок.

Только вслушайтесь в слово Чевенгур. Этимология его до сих пор неясна. То ли непонятная революционная аббревиатура, этот сакральный новояз чернявых наганов, то ли преднамеренное сочетание народной жизни: «чева — ошмёток, обносок лаптя, и гур — шум, рев, рык». Звучит ещё что-то индейское, тотемное, так могла зваться столица чероки или апачей, если бы они жили в Воронежской губернии. Так или иначе Чевенгур — утопический город, жители которого решили устроить коммунизм для душевной надобности.

Как мы уже писали, он, Чевенгур, не расположился в одной точке, а слонялся по чернозёмной степи: «Рядом в Воронеже, да в Тамбове, когда-то бродил Кондратий Селиванов, появились на свет основатели секты духоборов Иван Повилохин и лидер молокан Семен Уклеин. В пространстве романа по русскому черноземью теперь бродит пешеход Луй, требующий объявить коммунизм вечным странствием и уйти в даль земли. В самом же Чевенгуре, не смотря на поселенческий топос, нет постоянной осёдлости. Люди в нём передвигают дома с места на место, чтобы и те поучаствовали в движении обновлённой земли. Чистое бегунство, когда остановка на месте означает смерть».

Текст был впрыснут в каменеющее советское тело в 1929 году. Оно не приняло вакцины — роман не был опубликован, быть может из-за того, что ранее на полях Сталин написал о Платонове: «Сволочь». Диковатый горец инстинктивно почувствовал, что за коммунизмом Платонова скрывается не обезличенный социалистический са-рай, а народная крестьянская утопия. С её мистическими колесованиями-радениями и экспериментами по приёму Солнца в рабочую партию. Когда в начале романа происходит Революция, наречённый отец говорит главному герою, Сашке Дванову: «Там дураки власть берут, — может, хоть жизнь поумнеет». Не поумнели — предпочтя дискуссии расстрельную стенку, а литературе перевод башкирских сказок. Это не троп — Платонов был задвинут в дальний ящик и, как всякий не лизнувший усатую просфору русский писатель, был вынужден жить подаяниями великих «братских» литератур.

А роман-то о революции. Если у Гарсиа Маркеса был магический реализм, то у Платонова — магический большевизм. Написано быстро, по окалине, когда ещё не успели остыть мёртвые, а живые стать бывшими. И написано вот о чём: коммунизма не будет, революция схлопнулась, Чевенгур лишь иллюзия для блуждающего ума, где людской единице точно также, как и среди буржуазии, хочется есть и умирать. И все герои романа, начиная от человека, считавшего себя богом (за это его «немного уважали»), до утонувшего отца Сашки Дванова (утонувшего не по пьяни, а из любопытства) и любого третьего персонажа (образ которого можно замкнуть в скобки), оказываются у ветхозаветной пустоты. Им становится ясно, что дальше не Солнце Града, а купленный диван, брачные союзы с приданым, дом с просевшим фундаментом. Воинственный рыцарь Копенкин, который оседлал лошадь Пролетарскую Силу, чтобы полюбить Розу Люксембург, с мольбой смотрит на Дванова. Где же коммунизм, безцарствие небожия? К чему я не чувствую душевной температуры? Дванов не знает ответа, шепчет про разум, на что в итоге Копенкин обескровлено просит: «Отвернись от меня, Саш, ты видишь, я не могу существовать».

Чевенгур, преобразованный на энтузиазме, источается. Коммунизм ведь существует только во время великого передела. Дальше — накопление. Женщины, приведённые в Чевенгур, вот-вот перестанут быть матерями с которыми утописты только греются, но не спят. Бытийствовывание не души, а отдельных членов, которые даже в тело складываться не хотят – уничтоженная было реакционная индивидуальность разладила между собой глаза и ногу. Так переживать об ушедшей революции может только Христос, которого Платонов и понимал под Сашкой Двановым. Двенадцать бубновых красноармейцев продрались через вьюгу, выбросились в поволжские степи и встали на постой в Чевенгуре. Прошёл день — сварили котелок каши, два — затискали гуртом хихикающую девку, на третий, почувствовав неладное, всё-таки оглянулись, но ни революции, ни вожака в белом венчике рядом уже не было. Как кричал платоновский анархистик из овражьего отряда:

— По мошонке Исуса Христа, по ребру богородицы и по всему христианскому поколению — пли!

Обездумленный Саша возвращается к «озеру Мутево», где его отец в любопытстве познал смерть. Вечное возвращение повторяет легенду о Китеж-граде, чьи деревянные терема хранят тела праведников. Круг замыкает народную мечту, которой нельзя долго находиться под солнцем. Здесь же и отгадка. Коммунизм, который народ в романе (да поначалу и в жизни) осознал в эсхатологических, предвестных категориях, ожиданий не оправдал. Хотелось конца света, чтобы вдоволь поотдыхать животом, чтобы упразднили не только буржуазию, но сам факт несправедливости, по которой траве каждую осень приходиться умирать. Хотелось замыкания жизни не на освобождённом от оков труде, а на солнышке, вечности, друг друге. А вышло? Вышло, что надо опять чуть-чуть подождать. Тут сделали кое-что неправильно, там — перегибы на местах, здесь отклонение от линии, начертанной в круглой Москве. А где такие разговоры, там скоро инспекционный начальник приедет не на кобыле Пролетарская Сила, а на купленным заграницей автомобиле. На колу висит мочало. Начинай с начала!

Платонову, будучи гением, не составило труда это почувствовать. Оттого-то Чевенгур не становится у писателя конечной точкой истории, после которой скорость света делит себя на нуль. Потому-то на околицу города заявляется не Христос, а лихорадочная мечта Леона Блуа. Русская сюрреалистическая революция, полная странных бродяжнических персон, похожих не на людей, а на ежей и ёлок без иголок, должна закончиться. Не в Чевенгуре, а там, откуда она вышла.

В светлых водах озера Мутево.

#ПК_статья #ПК_библиотека