Александр Добролюбов единственный из персонажей Серебряного века, кто преодолел декадентство, теософию, салонную мистику и реально углубился в Потаённую Россию. Там, где остальные просто играли, он поставил на кон всё: скандальную славу и место в русской литературе. Он навсегда ушёл в народ, основал среди него радикальную секту, под конец жизни разучился писать и помер не пойми где и когда.

Александр Добролюбов родился в 1872 году в лоне дворянской семьи. Почему начало такое прозаическое, в духе школьного учебника по литературе? Потому что дата смерти Добролюбова никому доподлинно неизвестна. Считается, что он умер в майские деньки 1945-го, словно дождавшись победы. Будущий поэт рано проглотил весь западный символизм и декадентство, отчего встал на позиции модного тогда пренебрежения к жизни. Добролюбов обклеил стены своей петербургской комнаты чёрной бумагой, восседал по её центру на подушках и целыми днями курил опиум, принимая поэтических гостей. Его, кстати, пока что и ценят не за стихи, а за образ жизни. Вообще эстетство и радикальный индивидуализм в духе Штирнера — это бунт тогдашней молодёжи против позитивизма, добропорядочных буржуазных ценностей. Молодой человек проповедует культ смерти, отчего, как поговаривают, доводит то ли своего товарища, то ли девушку, до самоубийства. В тоже время выходят его первые декадентские стихи, которым благоволит Валерий Брюсов. Но, достигнув определённой скандальной известности, в 22 года Добролюбов неожиданно порывает с богемным образом жизни и обращается к христианству.

Он постригается в знаменитых Соловках, откуда отправляется в паломничество по России. Причём Добролюбов не просто ограничился смирением, а попытался реализовать давнюю программу народников и эсеров, а именно радикализировать сектантские круги России. И это молодому человеку вполне удаётся. В Поволжье он развивает эклектичное учение, отрицающее государство и Церковь, и за антисистемную деятельность арестовывается. Поэт приговаривается к году ссылки, но бежит из неё, за что уже светит каторга. Ему повезло — спасают родственники, определив Добролюбова, помимо его воли, в сумасшедший дом. Оттуда он выходит прямо в народ, в Поволжье, где на стыке Самарской и Оренбургской губерний основывает секту добролюбовцев. Товарищей по секте он называл «братками» и с ними провёл почти два десятилетия, лишь изредка наведываясь в Петербург к старым знакомым. Последний его литературный труд выходит в 1905-о под названием «Из книги невидимой». На вершине творческой карьеры Добролюбов предпочитает полностью стереть свою личность из публичного пространства, написав товарищу Владимиру Гиппиусу:

«Уже год, совершался в глубинах моих новый поворот, и часто плакало сердце. Это время было самое тяжелое для меня, ибо я ожидал, что когда нельзя будет притворяться, окажусь без алтаря. И вот я снова, как всегда, в мире с собой. Я, кажется, отказался и от писательства, во всяком случае — на время. Остальные решения не замедлят обнаружиться. Вы будете удерживать меня в иных, но дело сделано»

Для того, чтобы понять поступок Александра Добролюбова, нужно воспринимать временной контекст. Вся основная русская литература (Гоголь, Достоевский, Толстой и т.д.) она о двух мирах, интеллигенции и простаках, которые то стоят в оппозиции, то смыкаются в союз. Наша литература она народническая, где бродят старцы Зосимы и юродствует князь Мышкин. Серебряный век перенял понимание русской культуры, как разрыва между образованными горожанами и первозданной деревней. Прорыв требовалось ликвидировать хотя бы в силу этических причин, стыда образованного интеллигента перед тёмной народной массой. Как я могу есть пирожные, когда крестьянские дети пухнут с голоду? Поэтому паттерн ухода в народ не был для пореформенного российского общества чем-то особенным. Так поступали очень многие. Важно совсем другое. Если народ мыслился как носитель идеальных категорий, которые должны были быть приобщены к достижениям цивилизации, то в реальности расчудесного народника встречал угрюмый мужик, который не очень-то радовался, что стал объектом внимания чужака. Романтическая молодёжь столкнулась с отторжением у реального, а не выдуманного народа. А если заходила речь о свержении царя, крестьянин вообще мог избить народника или сдать его властям.

Поэтому случай Добролюбова показателен. Он не просто опростился, став кем-то средним между батраком, офеней и пророком, но подчинил крестьян своей воле. Невероятная харизма вообще была в крови дворян Добролюбовых. Прекрасная Мария Добролюбова, сестра поэта, в Русско-японскую выносила раненых с поля боя, а после, примкнув к эсерам, пошла на дело с браунингом (требовалось убить ещё одного губернатора) и, преисполнившись христианского сострадания, нажала на спусковой крючок. Только выстрелила не в чиновника, а себе в рот. Не захотела брать на себя чужую кровь. «Главари революции слушали её беспрекословно, будь она иначе и не погибни, - ход русской революции мог бы быть иной» — записал после смерти девушки Блок.

В секте состояло от пары сотен до пары тысяч человек. Костяк её располагался в Поволжье, а общины братков встречались в Сибири и Закавказье. Она отрицала собственность: «Богатство земное — это видимый идол», писал Добролюбов. Точно также он отрицал фабрики, заводы, потогонные производства и любую календарную принудиловку. Он считал постоянную работу с понедельной оплатой чем-то вроде узаконенного рабства. Вспомним Фуко, который писал, что тюрьмы и фабрики в Европе появляются практически одновременно. Кроме того, Добролюбов отвергал все государственные институты, вполне в духе беспоповства считая их проявлением Антихриста. Но и интеллектуальный труд, ремесло писателей и философов он отрицал не меньше: «Романы — это «просто длинные повести суеты»; живопись и архитектура только обременяют человека; «театр — училище лжи»; «слова только одежда». Стихи плохи тем, что они перегружены культурой — размером, рифмами; лишь если забыть обо всем этом, «совершится песня свободная неудержимая». Точно также никаких паспортов, потому что они крепят человека к земле: «Блаженны гонимые, ибо их гонят прямо в царство небесное». Ещё Добролюбов учил никогда не убивать комаров.

Интересно проследить связь секты добролюбовцев с остальным религиозным миром. Во-первых, явное влияние беспоповщины, а именно отрицания государства, призыв к бунтарству и неподчинению властям. Отсутствие документов и постоянное бегство связывают секту со староверами-странниками. Сам Добролюбов любил порой сказать: «Давай, брат, помолчим!», полагая неделание существенным актором спасения. Это связь с русской сектой молчальников. Эклектично вплетаются в народную жизнь добролюбовцев и элементы «new-age». Так, ещё будучи салонным декадентом, Добролюбов манифестировал смерть, как освобождение от бытия, то изгнав себя из столицы, он словно специально везде утверждает жизнь. Смысл его секты как раз в том, чтобы творить добро, верить, помогать людям. Если бы не бунташный нрав, она была бы близка толстовцам. Кстати, сам Лев Николаевич высоко ценил Добролюбова, восторгался им и говорил, что навсегда полюбил этого смелого человека. Возможно пример Добролюбова помог Толстому самому за десять дней до смерти сорваться в финальный бег.

Харизма Добролюбова была настолько велика, что Дмитрий Мережковский даже сравнил его с Франциском Ассизским: «Я не сомневался, что вижу перед собой святого. Казалось, вот-вот засияет, как на иконах, золотой венчик над этой склоненной головой, достойной Фра Беато Анджелико. В самом деле, за пять веков христианства, кто третий между этими двумя – св. Франциском Ассизским и Александром Добролюбовым? Один прославлен, другой неизвестен, но какое в том различие перед Богом?».

Так он десятилетиями и скитался по России, изредка выходя на связь с помощью писем или неожиданных забегов к старым товарищам. С началом Первой мировой следы Добролюбова теряются. Он уходит куда-то в Сибирь, потом на Кавказ и Среднюю Азию. Бывшие знакомые по символизму либо умирают, либо уезжают из СССР. Добролюбов понемногу и сам разочаровывается в своём сектантстве, и в 30-ых, после двадцатилетнего перерыва, начинает снова писать стихи. Только вот незадача — писать он разучился. Его редкие тексты той поры не литературны, он опростился до такой степени, что уже не владел писательским мастерством. Не смотря на это, он хочет вернуться в литературу, присылает вдове Брюсова пространные духовные манифесты, но продолжает работать печником где-то в Закавказье. Никому не нужный и неизвестный, он умер весной 1945-го в Нагорном Карабахе.

По сути Александр Добролюбов стал единственным (кроме другого поэта Леонида Семёнова), кто решился воплотить серебряную концепцию жизнетворчества. Жизнетворчество — это союз идеала и твоих дел. Переход искусства в жизнь. Десятки талантливейших модернистов воспевали сектантство, буйство, народную стихию, свободу в опрощении, но пойти этим путём до конца решился только Добролюбов. Из сверкающего декадента он стал никому неизвестным печником, которому было трудно составить грамотное письмо. Поэтому Добролюбова считают единственной легендарной фигурой Серебряного века. Все остальные только говорили, а он взял и сделал. Но интересны ли его тексты? Нет, ничуть. Это дикая эклектика и даже мешанина всего, чего можно. Исключения разве что его духовные песни, которые он писал для братков. Впрочем — это тоже культура, просто другая. Не интеллигентская, не городская. Если почитать его последний труд «Книга Невидимая», то мы увидим, что Добролюбов отказался не столько от всего творчества (хотя позже произошло и это), а только от его определённого типа. Жеманного, публичного, обязательно изданного и переплетённого: «Живя среди всеми презираемых людей я услышал их простой глубокий язык и увидел, что он может высказать все так же и еще лучше, чем сухие слова образованных». Да интеллектуалы и ценили Добролюбова не за его талант, а за образ жизни. Как только он порвал со всеми, основав секту, к нему сразу же начали прислушиваться Брюсов, Блок, Розанов, Мережковский, Гиппиус… Классическое ситуация, когда статус и поступки человека затмевают его реальный талант. Впрочем, Добролюбов, любивший помолчать, в словах особо-то и не нуждался.

Единственная вещь, которая осталась после смерти у Добролюбова — это его ватная фуфайка. Поэт больше так ничего и не нажил. Зато Добролюбов дожил до того, что не просто сочинил миф, а сам стал мифом. Он подлинный Агасфер, вечный странник, скиталец по русским степям и горам. Кажется, что его до сих пор можно встретить на федеральной трассе М-6 или Невском проспекте. Человек, который отказался от мирской известности и решил, как Ницше или Толстой, презреть интеллектуальный труд. Будь благословенна незамутнённая городом бродячая Русь, где скитается счастливый, русский, фуфаечный поэт Александр Добролюбов.

#ПК_статья