Национал-максималист Юрий Ширинский-Шихматов больше всего боялся, что после миллионных жертв коммунизма в России восторжествует «еврейско-демократическая республика». Русский аристократ, прямой потомок Чингисхана, военный лётчик, вынужденный работать таксистом, он хотел свергнуть режим в СССР с помощью мессианского заговора. А закончил в концлагере Освенцим.

Не правда ли, необычная судьба? Она началась в 1890 году на самом верху российского общества. Отец Юрия позже стал аж обер-прокурором Синода. Как и положено молодому аристократу, князь воевал на фронтах Великой войны, причём воевал за штурвалом самолёта – вполне в духе поэта Аннунцио, который стал одним из отцов итальянского фашизма. Потом Гражданская, после которой ещё достаточно молодой князь прибывает в Париж, где женится на вдове Бориса Савинкова. Тот, если вспомнить его деятельность в начале 20-х, тоже весьма симпатизировал Муссолини и крепнувшей в Европе Третьей позиции.

Князь полагал, что коммунизм утвердился в России не на пустом месте. Он проспекулировал на нелюбви народа к жёсткой иерархии, на бунтах, разинщине-пугачёвщине и облёк революцию в религиозные формы. В 20-30-х это заметили евразийцы с национал-большевиками. Понял это и Ширинский-Шихматов, на чём и решил сыграть. Только вместо тракторного материализма, он хотел предложить русским хлеба и революцию духа. Поднакопив с таксомотора денег, князь с единомышленниками начинает издавать сборники «Утверждения» – печатный орган национал-максималистов. Он стремился объединить устряловцев, неонародников, евразийцев и национал-большевиков на почве пореволюционной идеологии:

«„Пореволюционная идеология“ для нас истинна не потому, что она по-революционна, то есть возникла после революции (она для нас вечна, ибо имя ей: Российская Историческая Идея); мы полагаем, что эта идеология потому и должна быть по революционной, то есть реализоваться после завершения революции, что она истинна и органически связана со всей диалектикой нашей истории. Через старца Филофея и Дм. Герасимова, славянофилов, Гоголя, Тютчева, Бакунина, Леонтьева, Герцена, Данилевского, Достоевского, Федорова, Бахрушева, Бердяева — до Блока, Белого, Есенина — проходит одна и та же идея: религиозно-культурной миссии России, в пределе раскрываемой как мессианское призвание. И наша Революция, с ее всеземным размахом, с ее уязвленным исканием социальной правды, „взлетами и падениями“, кровавой данностью и вселенской заданностью — есть неминуемый (негативный) этап тяжелого и ответственного российского пути. Революция — лишь начало бессознательного стихийного выпрямления русской национально-исторической линии, — выпрямления еще только намечающегося, долженствующего осуществиться позднее, в период постепенной „национализации революции“».

Как она осуществится? В статье «Об антитезисе» князь писал, что коммунистический строй точно также неприемлем для христиан, как и капиталистический. Поэтому ни в коем случае нельзя поддерживать внешнюю агрессию против СССР, ибо тогда вместо «освобождения» всё выльется в: «Одессу для Бухареста и Киев для Варшавы». Воинственной эмиграции князь тоже не доверял: «Когда наши дети будут учить историю России — они будут учить историю той самой страны, которую эмигрантские газеты все еще называют «Совдепией». А о «послах», «вождях», «императорах», «земгорах», «учредилках» и пр. останутся лишь следы в юмористических альманахах». Национал-максималисты предлагали не бороться с СССР в открытую, потому что он либо выиграет, либо ему, а значит и русским, будет нанесён сокрушительный урон. Максималисты предлагали вербовать сторонников внутри советской элиты, указывая на то, что революция не завершилась, её надо продолжить и углубить – скинуть диктат материализма ради подлинного народного освобождения.

Опорой здесь должны были стать не только молодые коммунисты, рабфаковцы и военные, но и религиозные диссиденты. Даже старообрядцы. Идеолог национал-максимализма писал: «”Русская мессианская идея»”, в её “религиозном облике” ушла в раскольничьи скиты». Нужно было привлечь к религиозно-политической революции всех, кто грезит мессианскими категориями – не только одумавшихся большевиков, но и сектантов, которыми еще полнились русские леса и болота. Удивительно, что это не мечты народника середины XIX века, а мысль аристократа эпохи танков и конвейеров смерти.

В статье «Освобождение», князь набросал образ будущей России. Программа, как бы её не пытались показать «третьепутейской», вполне стандартная: гражданские свободы, конфедерация, право всех народов на самостоятельное развитие, частная инициатива, равенство граждан перед законом, духовность, траты на развитие и оборону, в общем – за всё хорошее против всего плохого. «Фашизм» здесь лишь в туманных фразах, что частная инициатива должна на местном уровне контролироваться общественностью, а на крупном государством. Ещё – поощрение кооперации и созыв каких-то народных Советов. Это, в общем-то, банально и неинтересно, ведь такими бесплодными фантазиями промышлял в 30-х каждый второй эмигрант.

Гораздо важнее работа «Две мессианизма». Вслед за Бердяевым князь повторяет, что русский народ это народ мессианский, а мессианство – это «ожидание Богоявление в истории». Вот и задача революционеров как раз в том, чтобы своей активностью приблизить Богоявление. О подобном и Хайдеггер в последнем интервью заявил: «Только Бог еще может нас спасти. Нам остается единственная возможность: в мышлении и поэзии подготовить готовность к явлению Бога или же к отсутствию Бога и гибели». Князь верил, что Россия совершила герценовский прыжок от лучины к электричеству, что революция не закончена и её надо углубить. Но вслед за Леонтьевым князь задаётся вопросом, а может мессианизм России отрицательный? Может русский мессианизм в том, чтобы явить Антихриста? Великолепная по красоте и ужасу мысль. Ведь тогда большевики абсолютно правы, и божьим промыслом встроены в христианскую эсхатологию. Работа «Два мессианизма» лучшее, что написано Ширинским-Шихматовым. Он приходит к необходимости манифестации утопии, без образа которой никакая национальная революция невозможна. Здесь национал-максималисты теоретически вплотную приблизились к другому удивительному движению 30-х – Железной Гвардии Корнелиу Кодряну.

Всего у национал-максималистов было несколько сотен сторонников от Парижа до Харбина. С большим пробелом в Советском Союзе. Его ещё предстояло освободить. Когда? То неведомо. Ширянский вполне в духе красно-зелёно-коричневых считал, что наивысшая свобода обретается вне юридических границ. Потому единственно приемлемый строй для будущей России – это не капитализм с демократией, а царство правды, справедливости и прочих весьма расплывчатых категорий. Звучит, конечно, красиво и героически, но ведь ясно, что подобные чудачества никогда не осуществляться. Народническо-религиозная революция Ширинского-Шихматова кончилась, когда немцы вошли в Париж. Оккупанты потребовали провести обязательную регистрацию всех русских эмигрантов. Князь, наряду с Буниным и Деникиным, отказался, за что и был репрессирован.

Существует другая версия: князь в знак солидарности с преследуемыми евреями нацепил на руку жёлтую повязку и в таком виде отправился гулять по Парижу. В любом случае, он оказался в Освенциме, где погиб в августе 1942 года. Говорят – заступился за товарища по бараку, которого избивали надсмотрщики. Аристократ он всегда аристократ – хоть за рулём таксомотора, хоть в лагере смерти. Пусть мечтатель Ширинский-Шихматов в политическом плане так ничего и не добился, а его мессианский госпереворот не более чем фантазия, но он легко пожертвовал своей жизнью ради ближнего.

А значит его личная духовная революция всё-таки состоялась.

#ПК_статья