В дореволюционной России местом, где проводились самые смелые, не подцензурные, отчаянные дискуссии были не салоны столичных франтов, не подпольные социалистические кружки и тем более не крикливая Государственная Дума, а берега озера Светлояр. Каждый год к Купале туда стягивались любители поговорить о Духе, хотя до 1861-го взыскателей Светлого Града регулярно разгоняла полиция.

Пожалуй, Светлояр концентрировал вокруг себя самых необычных людей того времени. Это не только радикальные толки старообрядчества, но и высший цвет официальной церкви, пытавшейся переубедить неуступчивого противника. Это революционеры, стремившиеся навербовать среди сектантов будущих террористов, и взыскательная петербургская интеллигенция, желающая понять, как же ей подступиться к Потаённой России.

Притом глупо думать, что «божьи человечки» были необразованными, тёмными людьми, которые на примитивном уровне кумекали о мировых проблемах. Бахтин, Дарнтон, Гинзбург давно написали мудрые книги о том, что культуры высокая и низкая находятся в состоянии постоянного перекрёстного опыления. Так, удивлённому до глубины души Пришвину, светлоярские раскольники просили передать привет Мережковскому и прислать его книг:

«– Он вам пишет! – изумляюсь я, представляя родоначальника русских «декадентов» в переписке с костромскими мужиками.
– Пишет. И мы пишем и жалобимся ему.
– Что же он пишет? – пытаю я, как на допросе.
– Пишет он: Христа нужно во плоти разуметь.
– А вы?
– А мы пишем: по духу. Он гнет к себе, а мы его к нам перетягиваем».

Стоит напомнить что когда Дмитрия Сергеевича хотели оскорбить, то с лёгкой руки Розанова называли его «европейцем» – настолько этот русский автор был образован, упорядочен и трудолюбив. Гиппиус тогда приходилось оправдываться, что европеец это не такая уж гадость. Сами Мережковские побывали на Светлояре в 1902-ом, Пришвин в 1908-ом. Он сделал вывод, что староверческий птичий базар намного сильнее говорит о христианстве, чем костная церковь:

«Приносят книги, истрепанный, зачитанный журнал «Новый путь», с помарками, с отметками, спрашивают о всех членах Религиозно-философского общества. Слушаю их и думаю: «Какие-то тайные подземные пути соединяют этих лесных немоляк с теми, культурными. Будто там и тут два обнажения одной первоначальной горной породы».

Вообще удивительно, что земляные человечки читали такие сложные романы, как «Юлиан отступник» или «Петр и Алексей». К раскольническим главам последнего, кстати, Мережковского как раз подтолкнула ночь на Светлом озере. Там «европеец» пишет, что Петербург это иллюзион, маска, призрачное домино, город-сон, где ядовитое дыхание каналов поддерживает обман столичного рая. Тогда как подлинный рай находится, разумеется, на берегах озера Светлояр. Мережковский, опознавая русский Китеж как антитезу европейскому Петербургу, вынужден полагать Петра I Антихристом. Соответственно, Бог, которого так искал Дмитрий Сергеевич, плавает не в эфире, а в холодной светлоярской водичке.

Обращение к корням, к архаике для начала ХХ века вообще нечто само собой разумеющееся. Это время зарождения мистического национализма, который, к сожалению, в полной мере смог развиться только в Румынии под водительством Корнелиу Кодряну. В России подобные устремления не вышли в политическую плоскость, так и оставшись всего лишь культурным элементом:

«Подошел татарский царь ко граду Великому Китежу, восхотел дома огнем спалить, мужей избить либо в полон угнать, жен и девиц в наложницы взять. Не допустил господь басурманского поруганья над святыней христианскою. Десять дней, десять ночей Батыевы полчища искали града Китежа и не могли сыскать, ослепленные. И досель тот град невидим стоит,- откроется перед страшным Христовым судилищем. А на озере Светлом Яре, тихим летним вечером, виднеются отраженные в воде стены, церкви, монастыри, терема княженецкие, хоромы боярские, дворы посадских людей. И слышится по ночам глухой, заунывный звон колоколов китежских».

Это из романа «В лесах» Мельникова-Печерского, публиковавшегося в 1871-1874 гг. Писатель одним из первых включил старообрядческие источники в художественную прозу, тем самым популяризовав русский утопический сюжет. Именно русский, потому что в типичных европейских легендах о городах, ушедших в пучину, ведущим мотивом является не спасение, а наказание за грехи. Достаточно вспомнить сибаритов, жителей древнегреческого поселения Сибарис. Или бретонскую легенду о городе Ис, в наказание поглощенным морем. Наоборот, чем дальше мы уходим на восток, тем быстрее мотив наказания сменяется одарением. Так, у знаменитого польского поэта Мицкевича есть баллада об озере Свитязь, которая во многом схожа с сюжетом о Китеже.

Правда, у нашего Светлояра очень сильны и языческие корни. Сохранилось древнее, видимо финно-угорское предание о Девке-Турке, которая однажды спустилась с небес на огненном коне, да ударом копыта выворотила из земли огромную скопыть. Богиня пыталась наказать людей, живущих у озера и отказавшихся от веры в неё. Прекрасная художественная иллюстрация метеоритного происхождения Светлояра. А в начале ХХ века к берегам озера ещё сбредались мерянские язычники, совершая в старообрядческих толпах свои странные шаманские обряды… воистину – настоящая религиозная свобода и взаимопонимание.

А пока Римский-Корсаков вплётает легенду о Китеже в свой утопический оперный цикл. Китеж из локального места памяти становится общенациональным. К нему обращаются все: от Горького до Ильина. Китеж приглянулся и современному поэту-постмодернисту Псою Короленко, а настоящий поэт Клюев называл китежанкой дымчатую Анну Ахматову. Ну и конечно у самого Клюева, «главного» китежского поэта есть даже не строки, а социальный манифест:

Уму — республика, а сердцу — Китеж-град,
Где щука пестует янтарных окунят,
Где нянюшка-Судьба всхрапнула за чулком,
И покумился серп с пытливым васильком.

По всему выходит, что Китеж-град - это русское проявление ницшеанской идеи вечного возвращения. То есть мы вечно, не надеясь выздороветь, проживаем один и тот же мифический сюжет, постоянно рефлексируя его. Причём не все утопические легенды постигла та же участь. Например, в XIX в. была не менее популярная легенда о старцах с Жигулёвских гор. Где она сейчас? Стала достоянием филологов, тогда как Китеж каждый год собирает тысячи паломников и до сих пор аккумулирует вокруг себя творческий потенциал художников. В масштабной статье Шешуновой «Град Китеж в русской литературе» автор показывает, что сегодня восприятие Китежа в русской культуре вернулось к началу столетней давности.

Круг завершился. Змея укусила свой хвост, а значит впереди нас снова ждёт пожар, возможно мировой, а может только языческий, но и этого уже немало. Главное, что Китеж остался символом страннического бегства, поиска и обретения. К нему, как показывают историографические обзоры, вновь и вновь обращаются современные авторы. Они часто цитируют бунинское эссе «Инония и Китеж», где нобелевский лауреат бичует Есенина, приказывая не дышать ему на манжеты «мессианской самогонкой». Бунин отбирает Китеж у всего русского народа, отдавая легенду его лучшей части: тем, кто как Алексей Константинович Толстой (впрочем, никогда не писавший о Китеже) является воинствующим западником, тем самым европейцем.

Бунин, делая Китеж частью математическом уравнения, не прав. Не нужно сетовать на судьбу и сокрушаться, что Китеж, как значение, пытаются либо присвоить, либо унизить. Семантика тайного града такова, что он вынужден вечно отделять праведников от остального мира. Это не исторически обусловленное событие, не политический момент, не укрывание от одних только татар, а вообще вечное спасение от коллективного, длящегося, большого Антихриста. Если есть праведная земля, то есть и те, кто её недостоин. Без гадов, подлецов, пропоиц, тупых жирных сволочей Китеж был бы просто не нужен. Городу, чтобы оставаться чистым, нужны штурмующие его «татары». Но как умаявшиеся дети при играх кричат «я в домике», так и у праведника должен быть святой шалаш.

Мне как-то довелось побывать на Светлояре.

Я заплывал на середину и нырял вглубь, разрезая гребками полупрозрачный холод. Вода действительно очень светлая, но если спуститься хотя бы на пару метров вниз, то тело обожжёт морозом: со дна бьют ключи. Разумеется – ничего не нашёл. А окажешься на поверхности с разболевшейся от давления головой, да поплывёшь к берегу, а там на сходнях куча народа. Сразу вспоминается плаксивое письмо поэта Александра Ширяевца: «...Знаю, что там, где были русалочьи омуты, скоро поставят купальни для лиц обоего пола, со всеми удобствами, но мне все же милее омуты, а не купальни...».

Но мне все же милее омуты, а не купальни...

Мельников-Печорский писал об единорогах, львах, драконах, живущих в Китеже вместе с чистыми людьми, и кружащей над всеми райской птицей Алконост. Кружат теперь над Светлояром рассказы про астральную магию, и голодно, как волки, клацают затворы фотоаппаратов. Дикий вальяжный хохот почти что прогнал от озера странников и взыскателей правды. Очень мало осталось созерцателей, которые пришли к Светлояру пешком, а не приехали на машине. Что им до Мережковского, Короленко, Пришвина, которые когда-то прислонялись к местным берёзкам? Никогда ещё враг не был так близок к стенам древнего города.

Но вечное возвращение не остановить: Китеж-град, проявляясь в июльском тумане, неизменно скрывается в холодных водах Светлояра. Татары по-прежнему совершают опустошительные набеги на русские земли. Они жрут, гадят, пытаются выцепить невидимый город с помощью фотоаппаратов. Китеж в силу своих имманентных свойств продолжает служить разделительной чертой между миром гамбургера и колоколов.

Как и сто лет назад есть царские поданные, а есть поддонное царство.

#ПК_статья #ПК_свидетельство