Американец Джозайя Флинт (1869-1907) очень похож на нашего Владимира Гиляровского. Он тоже был живописателем социального дна, причём не из-за письменного стола, а из канавы и гнилой ночлежки. Флинт придумал термин «underworld», составил этнографию бродяжничества, сам кружил нищим по дорогам Европы и Америки, пока на стыке веков не забрёл в Россию, где описал удивительное сообщество горюнов-печальников.

Он повстречал их прямо на вокзале Санкт-Петербурга, где два десятка оборванных крестьян вели в полицейский участок. Гостю объяснили, что это так называемые горюны, бродящие по Руси без паспортов. Это не попрошайки с паперти, не городские нищие, а именно что бродяги, передвигающиеся от деревни к деревне и из города в город. По подсчётам, на сломе веков в России горюнов было что-то около миллиона. Горюн – это самоназвание бродяг, означавшее впавших в горе людей, бедолаг, пасынков судьбы. Они сознательно, даже имея все данные для работы, бродили по земле, чтобы печалиться и приговаривать: «Хозяин, горюн я - печальник». Чтобы не путать их с одноимённой этнической группой, будем называть их горюны-печальники:

«У горюна лохматая, грубо подстриженная по краям копна волос с пробором посередине. Лицо его обычно покрывает густая борода, которая придает горюну сходство с дикарем из лесной глуши, что далеко не всегда верно отражает его характер. К примеру, в Америке бродяги приняли бы их за «деревенщину», но они по-своему не менее умны и проницательны, чем американский хобо, который поднял бы их на смех. И в самом деле, мне не доводилось встречать хобо, сумевшего бы превзойти их в мимических трюках и умении притворяться, и если это умение требуется применить для удачного попрошайничества, они любого оставят позади. Одежду они носят всегда грубую и заплатанную; обзаведясь по случаю приличным костюмом, тут же отдают его в заклад или продают. Пальто заменяет обычная крестьянская рубаха или блуза, штаны заправляют в сапоги на крестьянский манер. У пояса висит чайник, через плечо переброшен узел со всеми их пожитками. Так они бродят по стране, год за годом, от деревни к деревне; их легко можно узнать, потому что, встречая Gospodin (джентльмена) или любого другого человека, у которого можно что-то выпросить, они снимают свои засаленные шапки, склоняют косматые головы и бормочут, “Radi Krista”».

Правда, Флинт воспринял горюнов слишком ориенталистски. В духе тред-юнионов и почти масонских корпораций. Горюны это не столько бродячие нищие, а профессиональные похоронщики. Второе их название – факельщики. Они, одетые во всё белое, от цилиндра до брюк, несли факелы при траурных процессиях, хоронили покойников, лили слёзы, за что зарабатывали аж до рубля в день. Обозначение всех бродяг, как горюнов, в научной литературе не встречается. В Петербурге горюны – это профессиональные могильщики, на псковщине – плакальщики, а в Ярославской губернии, как и в столице, те же факельщики. Себя «горюны» могли называть печальниками, бедовиками, несчастливцами, горемыками, босяками, нищебродами и как угодно. Представляется, что Джозайя Флинт, путешествовавший с горюнами по Витебской губернии всего три дня, просто кое-что преувеличил. Не называет горюнами нищих и большой знаток ночлежек Прыжов. То есть весьма сомнительно, хоть и красиво, обозначать горюнами-печальниками какое-то особое бродячее сословие на Руси.

Но то, что оно существовало – факт непреложный.

Начнём с того, что никто в Российской Империи без паспорта или грамоты на дворянское достоинство не мог покидать место прописки. Если человек не мог подтвердить свою личность, то его обвиняли в бродяжничестве и, как правило, высылали в Сибирь. Что интересно, среди каторжных существовали свои бродяги. Они по весне убегали с поселения на вольные хлеба, жили по лесам, а с приходом осени, чтобы не умереть от холода, снова возвращались в поселение. Сезонные вольнолюбцы. Зиму в тепле, полгода на свободе.

Нищие, приходя в большой город, устраивались в ночлежках или соответствующих заведениях. В Петербурге это был Малковый переулок, где в чайной собирались горюны в ожидании работы. Для этого у них должны были быть сапоги. На похороны босых не брали. Также существовала Вяземская лавра – ряд двухэтажных домов от Фонтанки до Сенного рынка, где одновременно могли находиться до двадцати тысяч бродяг и нищих. Этакая московская Хитровка, расположившаяся всего в сотне метров от Аничкова дворца. Хотя в Вяземской лавре основное население составляли обычные чернорабочие, пусть и весьма криминализированные, но бродяг там было не меньше. У нищих существовал свой тайный язык, причём сильно отличающийся не только от русского, но и от своих дорожных аналогов. Можно выделить несколько анклавов профессиональных печальников.

«Староверы» – из Гуслицкой волости Богородского уезда. В районе села Богородское процветала криминальная версия староверия – фальшивомонетчики, торговля иконами и старопечатными книгами. У гуслицких был свой тайный, «масойский» язык, от слова «мас», то есть «я». Вообще старообрядцев частенько обвиняли в том, что благодаря им расплодилось столько нищих – они чаще подавали милостыню, вот среди староверческого богородческого края и образовались попрошайки-гуслицкие. Интересно было бы проследить их связь с русскими террористами, ведь гуслицкие печатали фальшивые деньги и в самой Москве. Нищеброды-староверы в отличие от других попрошаек почти не пили, не употребляли табака и сохранили в криминальном ремесле многое от древнего благочестия.

Шувалики из села Шувалы, что между Боровском и Можайском, два раза в год снаряжали нищенские караваны по всей стране. Даже в Финляндию и Польшу, выдавая странников за погорельцев, которым срочно требуются средства. Они даже обжигали свои телеги, чтобы в других краях их принимали за погорельцев. Добытые деньги бедняки пропивали в своём логове до следующей масштабной экспедиции. Место, где они жили, звалось «Чёрной стороной» и «Адовщиной». А вот что сказано в дореволюционном сборнике «Бродячая Русь Христа-ради» про клепенских нищих: «Между Смоленскою и Могилевскою шляхтою вырос другой чужеядный гриб под именем “ленивого клепенского мужика” в Сыневском уезде Смоленской губернии. Этого мужика из села Клепени как разорил француз в Отечественную войну двенадцатого года, так он и не поправлялся. Как удалось ему в первый же год счастливо походить по чужим местам за милостынькой, так и на последующие он ничего другого для прокормления себя не выдумывал».

«Казанский сирота» – прозвище попрошаек из Казани, чаще всего мусульман, которые всё равно требовали денег «Христа ради». Это совсем не забитый ребёнок со слезой в глазах, а наглый, приставучий отщепенец, которому лучше отдать копеечку, пока он не достал ножичек. Выражение «казанский сирота» сохранилось и до сих пор, а раньше означало мощный нищенский клан из города на Волге. Руководил преступным сообществом атаман, который следил за общими деньгами и порядком в банде. Структура с атаманом во главе характерна и для других нищенских сообществ в России. Отличие от сегодняшнего дня в том, что раньше нищие работали на себя, на свой круг, тогда как теперь на более серьёзных бандитов.

Пензенские калуны организовали артель от слова «калить», то есть выть, выпрашивать милостыню. Промышляли по центральной России и даже на Кавказе. Как говорится: «Научит горюна чужая сторона». Встречались и монашеньки, женщины-нищие, которые ходили по определённому сельскому району, прося милостыню, а оговоренный процент отдавали монастырям. Часто нищие сбивались в ватаги и грабили на дорогах, либо совершали набеги на деревни, хотя надо признать, что для своей громадной численности, вели они себя относительно дружелюбно. И это только малая часть нищих европейской части России, тогда как на Урале и в Сибири сложились свои особые попрошайные кланы.

Причины горюнства, если уж так его называть, социальные и религиозные. Из банальных – пьянство, бедность и малоземелье, развал общины, когда в города устремились сотни тысяч людей. Отсюда, кстати, и пореформенный криминал, а позже и терроризм нового, не дворянского типа. Но если копать глубже, как не вспомнить русскую традицию юродивых и подаяния. Давать нищим деньги обязательное условия для спасения души. А староверы-бегуны, уверенные, что благодать можно обрести только на ногах? А тучи сектантов, бегущих «на горы»? А поиски Беловодья или богомольцы? А... а... да много чего ещё тайного, зовущего выйти на большую дорогу не с кистенём, а с пылающим сердцем.

Мы привыкли думать о старой России, как о неуклюжей стране, развалившейся среди гор и равнин, хотя на самом деле между её городами сновали тысячи бродяг, бандитов, горюющих ради Бога странников и хитрых притворщиков. Как тут, не смотря на факты, не согласиться с тем, что существовали некие таинственные горюны-печальники, носители зачастую неприятной, но потаённой правды? К счастью, в нас до сих пор сохранилась частичка скифского духа – мы любим путешествовать без копейки в кармане и забираться за последний меридиан. И железные дороги устроят нас только тогда, когда будут проложены в космосе. Один князь в разговоре с Джозайя Флинтом подытожил: «Мы все бродяги, все и каждый из нас. Аристократ, словно милостыню, выпрашивает улыбку царя, другие просят о почестях, должностях, денежной помощи и пенсиях, и эти побирушки – самые настойчивые из всех. Россия – страна подачек na chai».

Рациональный американец не понял только, что чай нам не особо-то и нужен. Как и чьи-то деньги. Это всё попрошайки. Мы же – горюны-печальники. Мы любим дать волю ногам и посмотреть, куда они нас заведут. А если по дороге добрый человек неожиданно захочет оказать посильную помощь, то мы будем только рады. Нужно сказать ему спасибо и продолжить путь в страну цветущего хмеля и мохнатых шмелей.

#ПК_статья #ПК_этнография