Ничто так не способствует насыщению общества потребления, как контркультура. Любой эпатаж, протест, провокация, экстремизм, рано или поздно оказываются включены в систему общественных отношений. И тогда мало у кого хватает духу нажать в оранжерее на спусковой крючок охотничьего ружья.

Контркультура – явление, отрицающее и противопоставляющее себя главенствующей культуре. Опознавая себя через Другого, контркультура обречена на поражение – она либо побеждает, становясь главенствующей культурой, либо вливается в доминирующую культуру. Если кто-то объявил себя Дон Кихотом, сражающимся против дискурсивных мельниц, то уже проиграл – он либо пойдёт молоть интеллектуальную муку, либо станет рекламным плакатом, призывающим её покупать. Есть ещё и третий вариант, пасть в борьбе с доминирующей нормой, тем более мир любит личностей типа Че Гевары. Но и это не избавляет от включения в Спектакль. Как там пела вовремя распустившаяся группа: «Панков из подполья накормили икрой».

Даже с позиции разрушения, контркультура, включаясь в дискурс, то есть систему социального взаимодействия по поводу реальности, всё равно обречена. Потому что контркультура потребляется также, как шоколадка или новая модель «Reno». Причём потребляется осознано, ведь мы говорим о системе, инспирированной не чьим-то злым заговором, а объективной реальностью, где под потреблением стоит понимать набор вербальных и поведенческих практик производителей и покупателей. Через их конфликт или взаимодействие и рождается то содержательное поле, где контркультура может себя проявить. Если говорить просто: контркультура не может существовать без супермаркета или любого другого объекта, который она пытается изжить.

Зато существует классическая ошибка, когда прошлое объясняют через современность. При всех сходствах с былыми опытами, о контркультуре можно говорить лишь применительно к ХХ веку или, что ещё уместней, к его второй половине. Это не просто осуждение, буржуазности, серости (этим прекрасно занимался и модернизм, и гении XVIII века), но критика критики, тот самый постмодернизм. Контркультура занимается деконструкцией официального ядра, разрушением табу, сакрального, нормы. Как пример, молодёжь 68-го года, которая, проиграв политически, в последствии выиграла культурно: легализация проституции, наркотиков, неформального вида и поведения, то есть плодов победившей контркультуры. Кое-где она уже стала новым доминантным ядром. В целом неясно, как некоторые деятели с помощью контркультуры хотят сражаться с состоянием постмодерна, когда он и есть их отец? Даже даты рождения совпадают: 60-е гг., бунтующая Франция и кампусы США.

Но глубинного противоречия между культурой потребления и контркультурой нет. В конце концов, в их основе всё равно лежит поведенческая стратегия, направленная на приобретение различий. Так, дорогой автомобиль покупают для того, чтобы почувствовать своё отличие от массы и занять место повыше в иерархии. Ценность товара в чувстве превосходства от обладания им. Тоже самое и с контркультурой – она тоже даёт чувство превосходства над другими. К примеру, часто цитируемый отрывок из Уэлша: «Выбери нас. Выбери жизнь. Выбери ипотечные платежи и стиральные машины, выбери новые автомобили, выбери сидение на софе, уставившись в экран, на котором показывают отупляющие сознание и вредные для души игровые шоу, выбери бездумно засовываемую в рот псевдопищу. Выбери смерть в собственной постели по уши в дерьме и моче под присмотром ненавидящих тебя эгоистичных, бестолковых ублюдков, которых ты породил на свет. Выбери жизнь. Я не стал выбирать жизнь. Если мой выбор кому-то не нравится, то это их проблемы». То есть контркультура чаще всего скатывается до альтернативного набора потреблений. Если бы доминантной культурой была не нуклеарная семья, а наркопритон со шприцами и бормотухой, то настоящей контркультурой считался бы текст, защищающий буржуазные ценности.

Но и тут есть нюанс. Если контркультура и её главный враг всего лишь разные модели потребления, цель которых в приобретении инаковости, то они ведь неизбежно смыкаются в замкнутый круг. Отличие от массы – это то, чем масса по определению обладать не может. Чем больше людей стремятся получить статус через отличие, тем меньше этих отличий остаётся, следовательно, падает и статус, который с ними связывался. Простые примеры. Поначалу обладать мобильным телефоном было очень круто, сейчас это ничего не значит. Любители артхауса больше всего ненавидят, когда их ламповые, малоизвестные фильмы выходят в тираж. Даже пользователю, читающему сетевую подписку с самого основания, неприятно видеть, как его отличительное сообщество стало массовым. «Скатились! Раньше было лучше!» – как раз из этой серии, как и любовь к первому роману, первому альбому, чьему-то раннему творчеству. Это не означает, что последующие работы как-то изменились, потеряли в таланте или стали менее революционными. Нет, просто любая успешная контркультура неминуемо становится популярной, что для контркультурщика является символом предательства.

Лучшим примером, как контркультура превращается в культуру потребления, служит роман «Бойцовский клуб». Паланик написал его без задней мысли, от безысходности, потому что молодого автора нигде не печатали. То есть он не подтачивал строчки под полки продаж. Паланик реально написал книгу от души, не зная, что она обернётся манифестом бойцовых менеджеров. В тот момент он был честен и полностью контркультурен. Но вот уже культовым роман стал не из-за таланта автора, а из-за внешних факторов, потому что только культовая вещь может приносить баснословные прибыли. И, как мы знаем, Паланик не выдержал – взялся за продолжение, которое выходит теперь в модном графическом обличье. «Бойцовский клуб», изменив ядро главенствующей культуры, стал её частью. По всему миру возникли подпольные бойцовские клубы для мужчин, занимающихся совсем немужской работой. Но если клубов оказалось завались, то вот проекта «Разгром» ни одного. Это заставляет поразмышлять о радикальном потенциале контркультуры.

С одной стороны, об импотенции протестной культуры можно прочитать в «Обществе Спектакля» Ги Дебора. Или вспомнить Антонио Грамши. Даже такое элитарное произведение, как «Зелёный слоник» стало элементом поп-культуры. Та же судьба постигла Курта Кобейна, который, по одной из версий, покончил с собой из-за фрустрации, вызванной тем, что раньше он был альтернативен, оппонировал рок-банальностям, а теперь сам повис на первых строчках хит-парадов. Представляется, что ни одна контркультура сегодня не может достичь такой степени развития, чтобы не просто войти в существующую ортодоксию, как-то её изменив, а подчинить её себе. Как христианство языческий мир, а большевизм мир капиталистический. Или хотя бы их часть. Битники, культурные марксисты, скинхеды, панки, ситуационисты, неофашисты, нацболы – они ведь ровным счётом все вошли в капиталистическую глобалистскую систему. Никто её не победил. Конечно, они её изменили, порой даже серьёзно, но не более того.

Поэтому современная контркультура слаба. Слаба тем, что в случае успеха обречена на растворении в своём противнике. В ней нет, как бы не тужились неофиты, глобальной альтернативы. Это видно на примере Исламского Государства, куда бегут белые девочки и белые мальчики со всего белого света. Хотя бы нашумевшая девушка с философского факультета МГУ – она наверняка неглупая особа и прекрасно понимает, где люди реально за что-то сражаются, а где рисуют граффити и носят клетчатый платок на голом подбородке. Ну не бежит же иностранная молодёжь со всех континентов на Донбасс (с исключениями носятся по всему рунету), а почему-то выбирает другой проект. То есть настоящая революционная культура, которую можно и нужно создавать, должна выражаться в схожих религиозных, эсхатологических категориях, потому что всё остальное претендует лишь на то, чтобы на определённых условиях влиться в существующую систему.

Главный вопрос в том, что, наверное, этим заниматься уже поздно. Бесполезно строить эсхатологическую культуру без соответствующего социального контекста. Но это, как говорится, совсем другая история и совсем другой разговор.

#ПК_статья #ПК_теория