Поколение 70-ых... Из их строя вышло много поэтов, много музыкантов и немного писателей. И лишь некоторые действительно останутся в нашей памяти, тем более, если они не собирали стадионы в Москве или Ленинграде.

В те времена Урал был "серым кардиналом" культуры. Он не заявлял о себе громко, как две столицы, он был скромнее, предпочитая творить на своих улицах и квартирах, выстреливая на всю страну новыми лицами. Одним из них был Борис Рыжий.

Борис Рыжий родился в Челябинске в 1974 году. Семья была интеллигентная: отец — доктор геолого-минералогических наук, профессор, а мама — врачом-эпидемиолог. У отца (как и положено советским интеллигентам) хранились томики стихов поэтов разных лет, и на ночь маленькому Боре он читал свои любимые произведения. "Когда я был маленьким, отец укладывал меня спать. Он читал мне Лермонтова, Блока и Есенина про жеребёнка. Иногда детские стихи Луговского. Еще Брюсова про тень каких-то там латаний на эмалевой стене", - пишет впоследствии Рыжий в "Роттердамском дневнике".

Наш юный поэт так же, как тысячи советских юношей, загорелся боксом, и, несмотря на то, что выделился среди сверстников хилым телосложением, смог стать чемпионом Свердловска по боксу среди юношей. Лишь после травмы глаза он был вынужден бросить спорт. "Боксёрский" период жизни также получил отражение в стихах:

"Тринадцать лет. Стою на ринге.
Загар бронёю на узбеке.
Я проиграю в поединке,
но выиграю в дискотеке".

Окончив школу, он решил идти по стопам своего отца и поступил в Свердловский горный институт. Параллельно молодой поэт сделал предложение руки и сердца женщине, которую он полюбил ещё в школе Но это всё история, свою монету мы ей её заплатили сполна. Борис Ирине Князевой.

"Ладно, выйду я за тебя!". Я-то имела в виду — выйду когда-нибудь. А Боря пришел с цветами к моим родителям на следующий день. Мама спросила: "Может, до лета хоть подождете?" Боря ответил: "Нет! Она меня не будет ждать до лета…". 27 декабря 1991 года мы поженились. Пять лет жили у Бориных родителей. Хорошо жили. Все десять лет, что мы прожили, Боря любил порассуждать: "А если б я не настоял тогда? Вышла бы ты за какого-нибудь… он бы тебя строил". Подумает, помолчит, прибавит: "И я бы женился на какой-нибудь дуре! Пекла бы она пирожки, я бы ее гнобил", - вспоминает вдова поэта.

Но это всё история, свою монету мы ей её заплатили сполна. Борис — поэт был, как он сам говорил, трансазиатным поэтом. Нашим, родным, и это он выразил в строках:

"где лица наши будущим согреты,
где живы мы, в альбоме голубом,
земная шваль: бандиты и поэты".

Многие тогда жили и думали о своём, бытовом, а Борис чувствовал. Чувствовал катастрофу катастроф. Апокалипсис, который многие считали демократизаций страны, изменением режима, уход от совковых традиций. Они не замечали, что это было уничтожение государства, народа, всего «хорошего», всего «сказочного», веры и надежды. И его стихи о «кладбище свердловском» – это не некрофильная тема о смерти и послесмертной вечности. Это об «СССР, Есенине и домино». Мат, Есенин, вино, Есенин, СССР, разруха, домино, - эти «иконки» столь неожиданно собрались рядом.

Он не был ни декадентом, ни Рембо, ни Верленом. Он просто чувствовал, что совершается великое дьявольское злодеяние — распад СССР. Всё, мы никогда не будем пионерами и стахановцами, всё, мы станем кем-то иным: демократами, либералами, проститутками, фрилансерами и блоггерами.

И он не смог найти для себя места в этом новом мире. "Свердловский самородок" ушёл из жизни 7 мая 2001 года - по трагическому стечению обстоятельств, в день рождения его любимого поэта Бориса Слуцкого. Причины, побудившие Рыжего покончить с собой на балконе собственной квартиры, до сих пор остаются загадкой. Предсмертная записка Рыжего заканчивается словами "Я всех любил. Без дураков" – эта фраза могла бы легко стать жизненным кредо поэта.

Я уеду в какой-нибудь северный город,
закурю папиросу, на корточки сев,
буду ласковым другом случайно заколот,
надо мною раcплачется он, протрезвев.

Знаю я на Руси невеселое место,
где весёлые люди живут просто так,
попадать туда страшно, уехать – бесчестно,
спирт хлебать для души и молиться во мрак.

Там такие в тайге замурованы реки,
там такой открывается утром простор,
ходят местные бабы, и беглые зеки –
в третью степень возводят любой кругозор.

Ты меня отпусти, я живу еле-еле,
я ничей навсегда, иудей, психопат:
нету чёрного горя, и чёрные ели
мне надёжное чёрное горе сулят.

#ПК_статья #ПК_стихи