В сущности, писатель Андрей Белый волновался только об одном. В России расползаются овраги. В России уже горят леса. С запада тоже тянет гарью. Скоро, совсем скоро тотальный кризис культуры перекинется на Европу, которая обуглится, почернеет, опигмеется:

«…я боюсь — будет час; кровь с огромною силой прильет к голове организма французской Европы, — кровь черная: миллионами негров, мулатов вдруг хлынет в Париж, Марсель, Гавр, Лион, — Африка, так, что жилы страны разорвутся, под мощным напором; и европейскую Францию быстро постигнет удар: почернеет её голова; и в XXIII столетии будет Париж переполнен курчавыми толпами чёрных «чертей»: парижан!».

Нужно убрать всего две палочки и получится чистая правда. Не зря Белый называл себя сейсмографом. Он одним из первых почувствовал, что тектонические плиты чуть раздвинули ноги и всё летит в пропасть. Почувствовал уже в 20-х, когда Европа, переведя дух, отдышалась от войн и революций. Тогда Белый, будучи человеком могучего телосложения, этаким высоким голубоглазым варваром, сильно запил. Разложившись от любви, теософии, являя собой саморазрушающегося русского, Белый, вырвавшись в Германию, начинает танцевать. Не модный тогда фокстрот, а что-то своё, сумасшедшее. Танцевал как писал: непонятной ритмизированной прозой, отчего современники волновались: «Что приснилось Андрею Белому, когда он услышал впервые джаз? Почему он начал неистово танцевать, пугая глазами пророка молоденьких приказчиц?». Врываясь в очередное берлинское кафе, писатель махал огромными ручищами, топал огромными ножищами, сопел, дёргался, впадал в настоящий транс, пытался, по собственным словам, повторить «жесты огня».

Берлинцы, либо в панике отступали с танцпола и таращились на дикого славянина, либо подчинялись чужой воле и аплодировали. Но европейцам было невдомёк, что это не неуклюжий паяц, не придурковатый дядя, а привет с Востока: банная, хлыстовская пляска. Как вспоминала Марина Цветаева: «Фокстрот Белого — чистейшее хлыстовство: даже не свистопляска, а (мое слово) — христопляска, то есть опять-таки Серебряный голубь, до которого он, к сорока годам, физически дотанцевался». Серебряный голубь — первый роман автора о русских сектантах. Там жарко и страшно. Здесь же не избежать судьбы: сначала пишешь о жертвоприношениях, о запекающейся на губах любви, а потом сам закладываешь себя на алтарный камень. Вот ещё одно «белое» воспоминание, на сей раз Ходасевича: «Не в том дело, что танцевал он плохо, а в том, что он танцевал страшно».

Отчего так ужаснулся Белый? Неужто бедный, но относительно спокойный Берлин был хуже послевоенной России? Здесь, по крайней мере, не расстреливали. Разумеется – пока. Совсем не социальные отношения пугали русского мистика: «Попадая в Берлин, вы охвачены видом Берлина: печатью безвкусия; стиль домов, уклад жизни - все тут буржуазно; безвкусием выступает унылая Sieges Allеe. И безвкусием оглушает нелепая Лейпцигерштрассе». Конечно, писалось по старым символистским лекалам, писалось в надежде на возвращение в Россию, где Белый и умрёт, растеряв талант по кабакам, но ведь… правда. В Италии уже фашисты, а они танцуют. Гитлер вот-вот выведет белых негров под корень, а они меняют вывеску на кафешантане. Скоро немецкие мужчины будут заколоты, а немки – насажены, и люди как будто готовятся, учатся дрыгаться под чужой мотив. Пока по Европе гастролирует джазовый оркестр из Америки, но совсем скоро на огонёк приползут советские муравьи, которые утащат берлинских стрекоз в красные норы. Да и сам новорождённый СССР трясёт первым жирком в нэпмановском угаре, точно знает, что этот первый жирок ещё и последний.

Белый тоже это прекрасно понимает. Он же визионер, свидетель потаённой России. Кому, как не сумасшедшему быть правым в двадцать второй год? Но никто не может распознать в его лихом танце текст нового Апокалипсиса. После долгих лет войны, наконец-то лето белое настало: люди учатся наслаждаться жизнью. Никому не нужно ещё одно пророчество. Поэтому Белый бродит по Берлину, вваливается в дурные кабаки, где пляшет, как опьяневший от конопляного семени скиф. В промежутках, когда к писателю возвращается зрение, он видит «песьеголового человека» — новый культурный тип, человека-собаку, который вскорости вылакает всю культуру. Фокстрот танец массовый, танец негритянский, что заставляет Белого говорить о неминуемой африканизации континента: «Европа — «мулатится», собираясь «онегриться»; пока ещё что только милые негритёнки — апаши шалят себе в древнем Париже; и то ли ещё мы увидим — в текущем столетии: вероятно, увидим мы скоро оазис Сахары — «юнеющей» Франции — в городских, крупных центрах».

Порой, когда музыка прекращалась, знаменитый писатель всё равно продолжал танцевать. Белый был похож тогда на огромную мельницу, машущую руками-крыльями. Подойдёшь, попросишь остановиться, а он зашибёт, как неудачливого Дон Кихота, и продолжит выводить безмолвные пассы. Танец без музыки — одна из самых зловещих картин, которую только можно представить. Пляшущий библейский Давид, танцующий Заратустра Ницще, вертящиеся русские хлысты, Шива, готовящийся размять синие ноги — это всё телесная эсхатология. Если вы видите, что какой-нибудь мудрец начал танцевать, значит дело плохо.

Танец Белого был предупреждением Старому Свету. Россию уже окрестили в красной купели. Вы — следующие. Не повезёт большевизму, так придут негры, арабы, вещизм, ислам, китайцы: «Вздрогнет Европа, и — новый Мехди опрокинется бурей бурнусов в ветшающий днями, в облупленный мир: в мир Европы». Если с чем и сравнивать Апокалипсис, так это с танцем, разрушительным вихрем, который завьюжит, взбодрит весь мир...

Андрей Белый пляшет в немецком ресторане. На столике уже дрожит фарфоровый сервиз.

#ПК_статья