Говоря о христианстве и язычестве, часто можно услышать довод, что они существуют в народной среде в качестве двоеверия. Две религиозные системы наложились друг на друга, где-то взаимно проникли, где-то размежевались, но равно и автономно остались бытовать в народе. Как пример приводятся колядки, фольклор, «Слово о полку Игореве», колдовство, молебны о дожде, былины и так далее. Но современные исследования сходятся во мнении, что никакого двоеверия нет и не существовало.

Дискуссия о двоеверии в отечественной историографии имеет давние корни. Двоеверие было церковным термином, но перешло в научную литературу благодаря первым русским этнографам середины XIX века. За примером идём к талантливым художественным фантазиям А.Н. Афанасьева («Поэтические воззрения славян на природу»). Если почитать этнографов (вроде А.П. Щапова, В.И. Кельсиева, П.И. Мельникова-Печёрского), пишущих, скажем, о хлыстах, то их генезис объяснялся через дикую мешанину из богомильства, гностицизма, индоевропейского и финно-угорского язычества. Как вывод – укоренение идеи о существовании на Руси двух типов религиозности: христианства и язычества. Так эта концепция и перекочевала в более серьёзную историографию.

Академик Б.А. Рыбаков отстаивал мнение, что язычество сохранилось в деревне, потому что христианство базировалось в книжных местах, городах и монастырях, посему не могло полностью уничтожить оппонента, что привело к сосуществованию двух религиозных систем. Исследователь Чернявцев полагал, что двоеверие существовало не только в культурной, но и в вещественной форме – есть храм с алтарём, а есть водяная мельница, где в омуте живёт чёрт. В соответствии с этим, А.В. Чернецов поделил Русь на две территории: христианскую и языческую, связав распространение обоих с церковнославянским и русским языками. Мол, есть чистые места, вроде церкви или скита, а есть нечистое, то есть, к примеру, баня. Есть праздники чистые, здесь понятно – Троица и нечистые – Иван Купала. В общем, всё разделено, всё поделено, что позволяет двоеверию успешно функционировать.

Но тут уже первые странности – потому что само понятие «язычество» и связанное с ним «поганое» носят негативные коннотации. Исследователь Александр Панченко младший считает главной проблемой «народного христианства» отождествление религии и отображающей её институции. Институция, то есть некая структура, официальный орган-толкователь, отождествляет религию исключительно с собой и лишает такого права всех остальных. Очень часто так продолжают мыслить и учёные, понимающие «народное христианство», лишь как искажение христианства чистого. Поэтому, если мы говорим не с ортодоксальной, а с научной точки зрения, то нельзя принять и церковную критику двоеверия. Что касается построений того Чернецова и других сторонников двоеверия, описывающих языческие и христианские структуры, то здесь ещё сложнее. Ведь есть универсальные практики, характерные для любого религиозного опыта, вроде понимания, что огонь – очищает, поэтому такую практику невозможно назвать чисто языческой. Во-первых, она есть и в христианстве, во-вторых, не является само по себе ни языческой, ни христианской, ни дохристианской, ни постхристианской – это некая внеконфессиональная основа религии. Она есть везде, хоть в буддизме, хоть в верованиях полинезийцев или староверии. Так почему должно считать это за проявления язычества? Это, скорее, свойство человеческой психики. Есть и зеркальный пример: народная волшба это чаще всего артикуляция крестьянами христианских рассказов о чудесах и исцелениях. Когда крестьяне несут в церковь заряжаться хлеб – это что, язычество или христианство? Ведь церковь понимается священством как сакральное место, где, соответственно, можно что-то освятить, вот крестьяне и несли туда вещи, чтобы они «зарядились» духом. Или священник идёт в избу изгонять беса, как это понимать – по-язычески или по-христиански? Ну и как тут что-то надёжно можно разделить по методологии Чернявцева? Наверняка ошибёшься, потому что речь идёт не о чём-то разном, даже не о чём-то слившимся, а едином.

Таким образом, концепция двоеверия постепенно сдаёт свои позиции. Как и некоторые сторонники искажения веры тёмным народом. Н.И. Толстой в 1980-х гг. показал, что христианство уже пришло на Русь обогащённое суевериями южных славян и византийцев. В России начинается поиск новых концепций вместо устаревшего двоеверия. Такой авторитет, как Николай Николаевич Покровский вспомнил термин «народное православие», который впервые был придуман Д. Самариным в 1918 году. Но тогда всем как-то отчего-то было не до этнографии. Покровский говорит даже о воцерковленном язычестве, потому что столетние усилия по внедрению в народную среду религиозного официоза, не могли не дать хоть каких-то плодов.

В западной науке в тоже время идёт дискуссия о термине «народная религия». Основной довод против – это ригористическая концепция, потому что «народное» рассматривается, как нечто высокое, истинное, но испорченное местными верованиями. Было чистое христианство, а в деревне на него наложились всякие верования и получилось что-то «народное». Об этой методологической проблеме хорошо отчитался упомянутый Панченко. Трудно разобраться в полноте народной космогонии, если ты противопоставляешь её высокой книжной культуре, да и вообще мыслишь в рамках бинарных оппозиций: «деревенское христианство» – «городское христианство», «письменное христианство» – «изустное христианство» и т.д. Кроме того, своё слово сказала методология микроистории, когда в фокус исследователя попал маленький человек. Карло Гинзбург одним из первых описал локальные народные верования, т.н. культ «бенандатти», особых людей, родившихся в части плодового пузыря, чьи волшебные силы помогали крестьянам бороться с неурожаями. И тут, конечно же, отечественные исследователи больше упорствовать не могли. Достаточно было открыть чуть ли не любую книгу, написанную в жанре антропологического подхода и увидеть, что верования французского простонародья почему-то страшно похожи на русские верования. Это что, значит у них тоже двоеверие, про которое долго писалось, как о нашей специфической, посконной черте? Разумеется, нет.

Поэтому в 80-х исследователи возвращаются к позабытому термину «народное православие». Кое-кто, вроде М.М. Громыко уходят от атеистического марксизма-ленинизма к религиозному фанатизму, повторяя описанную выше ошибку – чистое православие и испортившее его «народная религия». Зато культовый религиовед Татьяна Бернштам приходит к выводу, что: «народная религия не может быть выделена из фольклорной культуры в целом». Да, т.н. «народное христианство» отличает ряд черт: внимание к магии, обрядовости, превалирование эмоций над разумом, утилитарное свойство веры (хочу, чтобы пошёл дождь). Но тут и «народное» – это не прилагательное, а противоречие, потому что, например, вера в магию и колдовство была свойственна не только простонародью, отводившей корову к ведьме, но и инквизиции, то есть образованным людям, которые были уверены в существовании демонов. Подробная демонология, совращения суккубами и прочие шабаши ведьм – это ведь придумано не столько народом, а теми, кто охотился за ними, то есть начитанными книжниками. К слову, этим и обусловлена почти полое отсутствие гонений на ведьм на православном Востоке – потому что в восточном богословии демонология никогда не занимала серьёзных позиций. Да и процесс борьбы с «народной религией» возглавляли не церковные, а светские власти. В Европе «народную религию» чуть-чуть забороли только к XVII веку, когда ввиду религиозных войн на места отправились массы проповедников, как реформистов, так и контрреформистов. Так, гонения на ведьм были ничем иным, как успешной попыткой аккультурации деревни. Наступление элитарной культуры на мир предрассудков и суеверий. Хотя понятно, что и низы влияли на верхи – это перекрёстный процесс, где нельзя отделить одно от другого, а тем более заключить элементы в две соседствующие религиозные системы.

На сегодняшний день концепции двоеверия, как и церковного детерминизма, отжили своё. Тогда как вместо двоеверия, являющегося не folk-lore, а fake-lore, существовала сложная и единая структура «народного христианства», тоже не самого удачного научного термина, но всё же адекватней двоеверия. Об этом пишут выдающиеся авторы вроде Лаврова А.С., Живова В.М., Топоркова А.Л., Петрухина В.Я. и другие. Особенно интересна монография Лаврова: «Колдовство и религия в России. 1700-1740 гг.». Главный аргумент против двоеверия – христианство не столько уничтожило, а кооптировало в себя языческие элементы. Одни элементы были ассимилированы, другие формально выброшены за черту, как, например, магия, а третьи оказались десакрализованы, их смысл забылся. Образовалась единая структура, разумеется, имеющая локальные вариации. Разделить их в отдельные системы также сложно, как разделить сиамских близнецов. Становление и эволюция «народного христианства» происходило под доминантой православия, где языческие элементы, вроде виноградных листьев в храме или погружений икон в воду, играли второстепенную, подчинённую роль. Это было цельное мировоззрение. Никакой же зафиксированной и самостоятельной языческой альтернативы просто не существовало. Это как с былинами, которые складываются в XV веке на русском севере и имеют не языческие корни, а языческие детали. Вот простой пример. Практически все русские колдуны с конца XVII века, использующие заклятия, добывающие корешки, варящие зелья и судимые за это, в волшебных наговорах и порчах использовали имя Исуса Христа, как высшего авторитета.

Но деятельность русских колдунов, однажды попытавшихся подчинить императрицу Елизавету Петровну, достойна отдельного слова.

#ПК_статья