Есть одна очень хорошая кровяная повесть. Она из времени, когда ещё шли настоящие войны и совершались настоящие революции. Люди думали не о борьбе с коррупцией, а как ликвидировать целые классы, очистить небо и освободить землю. Повесть Владимира Зазубрина «Щепка» до сих пор является одним из самых страшных произведений русской литературы. К мясной прозе писателя подтолкнул предрасстрельный разговор с неистовым бароном Унгерном.

Писатель почувствовал, что жестокость, которой хотели задавить белых, не поможет. Унгерн со своей идеей жёлтой кочевой империи от Тихого океана до Атлантики, был гораздо более жесток, но всё равно проиграл, так и не одержав в России ни одной военной победы. Опьянение кровью сильно повлияло на раннее творчество писателя. Он пытался разгадать её коды, раз за разом кончая на страницах произведений главных героев и эпизодических персонажей. Смертей реально очень много. Они как рассыпавшийся по полу горох – каждый стук, это чей-то последний вздох. Отношение к человеческой жизни в «Щепке» показательное:

- Знаешь, Ика, когда один простодушный чекист на допросе спросил Колчака, сколько и за что вы расстреляли, Колчак ответил: "Мы с вами, господа, кажется, люди взрослые, давайте поговорим о чем-нибудь более серьезном". Понял?

Пробирает «Щепка» не философским вопросом, где, как у Достоевского, мысли не в отдельных фразах, а в целых персонажах, но стилем. Он в духе времени – рваный, метафоричный, почти жестокий. Так кусает бешенная собака или выстукивается телеграфное сообщение. С сюжетом всё просто – начальник ГубЧК-а, красавец Андрей Срубов, вместе с коллегами осуществляет массовые репрессии первых годов советской власти. Убивают всех. Виновных, невиновных, женщин, девушек, стариков и старух. Еврей Исаак Кац убивает отца Срубова, а тот и не против – так в книге. С той же лёгкостью Кац уже в фильме подписывает расстрельные приговоры своим родственникам из кибуца, и старый раввин, помнящий Каца ещё ребёнком, пытается по кровной памяти вымолить евреям прощения. Разумеется, его вскоре тоже ведут к деревянной стенке. Вся разница лишь в обрезанном члене. А после раввина приходит время священников, офицеров, рабочих, солдат, коммунистов, уголовников. Кончают всех. Это, конечно, пошлость, но если сравнивать героев «Щепки», то со вселенной «Вархаммер». Причём не знаешь, на кого больше походят чекисты – на имперских инквизиторов или хаоситов, стяжающих черепа для тропа черепов. Даже жаль, что о «Щепке» не знали французские структуралисты. Написали бы про деконструкцию желаний, телесные машины, но так ничего и не поняли бы в русской революции, как разумел её Срубов:

«Но для меня Она - баба беременная, русская широкозадая, в рваной, заплатанной, грязной, вшивой холщовой рубахе. И я люблю Ее такую, какая Она есть, подлинную, живую, не выдуманную. Люблю за то, что в Ее жилах, огромных, как реки, пылающая кровяная лапа, что в Ее кишках здоровое урчание, как раскаты грома, что Ее желудок варит, как доменная печь, что биение Ее сердца, как подземные удары вулкана, что Она думает великую думу матери о зачатом, но еще не рожденном ребенке. И пот Она трясет свою рубашку, соскребает с нее и с тела вшей, червей и других паразитов - много их присосалось - в подпалы, в подвалы. И вот мы должны, и вот я должен, должен, должен их давить, давить, давить. И вот гной из них, гной, гной. И вот опять белая сорочка Маркса. А с улицы к окну липнет ледяная рожа мороза, ломит раму. И за окном термометр, на который раньше смотрел купец Иннокентий Пшеницын, падает до минус сорока семи Р».

И сразу понятно, что давно уже нет никакого купца Иннокентия Пшеницына. В лучшем случае, по весне вырастит на нём дикий колосок, который никто не превратит в просфору. Это, конечно, религиозное помешательство. Революция, как произведение модерна, стремится не уничтожить религию, а подменить её, воздвигнуть в вышине не Бога, а его аналог. У гуманистов – общество, человек, у либералов – свобода, рынок, а у вот у героев «Щепки» – революция. Неудивительно, что чекист Срубов постепенно сходит с ума, то и дело пытается раздеться, чтобы вместе со всеми встать к стенке из сколоченных дверей. Про них замечательно говорит интеллигент: «Вот они какие, двери-то на тот свет - без петель. Теперь буду знать». Все смеются – зачем, дядя, тебе это знать?

Владимир Зазубрин написал «Щепку» в возрасте 26 лет. Как и многие, делал большевистскую революцию, впутался в мутное дело с провокациями и стукачеством, арестовывался, затем служил в армии Колчака, перешёл к красным, написал первый советский роман «Два мира» и стал председателем древнейшего на сегодняшний день российского литературного журнала «Сибирские огни». Роман «Два мира» писался наспех, быстро, Зазубрин насмотрелся на террор в Сибири, о чём поспешил написать сильно идеологизированный текст. Он почти полностью состоит из убийств и казней. Причём хороши обе стороны. Понятно, что Зазубрин обличает колчаковский террор, пытается доказать, что он не с ними, хоть и вынужден был воевать за белых, но не забывает описать и казнь пленных белогвардейцев, когда их раздевают и выгоняют на лютый мороз.

В начале девяностых, когда всё вдруг стало можно, по повести сняли фильм «Чекист». Не сказать, что он плох, но уж больно навязчив – трупы-трупы-трупы, казни-казни-казни. После выстрелов падают люди, после людей ездит тележка. Туда-сюда, туда-сюда. Процесс казни напоминает процесс рождения с обратным знаком. Распрямлённые голые люди скукоживаются в эмбрионы в кузове грузовика, который отвозит закапывать их в чрево земли. Но фильм лишён художественной ценности, потому что это пошлая, обнажённая пропаганда. Отголосок чернухи перестроечного кино, когда в экран старались запихнуть побольше писек-сисек. Оригинальная повесть Зазубрина тоже, на самом деле, антибольшевистская. Молодой автор написал произведение так, что в ступор впали сами работники нагана. Это уж было, как говорится, слишком. Если «Щепка» была для коммунистического потребления, для тех, кто приговаривал, расстреливал и молчал об этом, то фильм «Чекист» бьёт по обычным зрителям, бывшим советским инженерам, интеллигенции, антисоветскость которых заканчивалась на чтении Берберовы и Гумилёва. По-западному (фильм снимался с французским участием) ткнули – сосите, сосите жирное молоко из свиньи-матери. Мало кто может устоять перед таким прямым посылом. Хотя повесть «Щепка» скорее антиреволюционна. Она о том, что жертвы сильнее палача – тот захлёбывается их кровью.

Есть винтики, а есть щепки. Винтики вкручивают в дерево, а оно стонет и скрипит. Владимир Зазубрин доделывал «Щепку» десять лет. При жизни автора её никто не решился опубликовать – даже в относительно вольных двадцатых это было невозможно. Время для повести пришло лишь в 1989 году. «Щепка» стала для Зазубрина занозой, вонзившейся в сердце. В конце тридцатых ему припомнили и службу у белых, и контрреволюционную повесть, за что в 1937 и расстреляли. Только вдумайтесь – формальной причиной стал текст, порочащей «выдуманными расстрелами» советскую власть, за что писателя советская власть и расстреляла. Вместе с Зазубриным на тот свет отправился рецензент «Щепки» Валериан Правдухин. Достаточно редкий случай в литературе, когда автор сначала создал, а потом полностью повторил судьбу своего героя.

#ПК_статья #ПК_библиотека #ПК_фильм