Радикальный субъект частенько грустит. Ему кажется, что всё напрасно, что винтовкой не зацепиться за пизду – всё равно улетишь в небытие, где никто не вспомнит, что ты положил жизнь и свободу за правое дело. Вопрос даже не в том, что делать, но – как быть?

В традиционном обществе такой проблемы не возникало. Oratores, Bellatores, Laboratores жили и умирали внутри жёстких страт. Кому полагалось – молились, кому следовало – воевали. Возродить их невозможно, потому что, даже отыскав группу единомышленников, саму социальную ткань, где бы они, единомышленники, смотрелись нужно и органично, заново сшить невозможно. Затем современность создала светские идеологии, которые не то, чтобы уничтожили религиозные институции, но заменили их собой. Вместо Бога – поклонение человеку или науке, вместо религиозной общины – трудовой коллектив, нация, раса. Адепты радикальных идеологий, вроде коммунизма и национал-социализма, до сих пор имеют немало последователей, которые часто даже вооружены, как курдская РПК. Но если раньше идеологии модерна были значимы, для чего достаточно вспомнить колоссальный проект советской альтернативы, то теперь это не более, чем атавизм. Для примера можно посмотреть на арабский мир, где, на минуточку, до конца семидесятых преобладали идеи арабского социализма. Причём, когда мы говорим об арабском социализме, прежде всего, важно слово «арабский», а не «социализм». Дело дошло даже до объединения Египта и Сирии в единую Арабскую Республику, но теперь остатки баасистских государств добиваются исламистами в Сирии и Ираке. Или НФОП – когда-то за свободу Палестины боролись светские боевики (основатель террористической группировки Жорж Хабаш вообще был из православной семьи), теперь же там сидит soft-исламистский «ХАМАС», а НФОП – это уже вчерашний день. С постсовременностью тоже многое ясно. Радикализм выразился в коллажах, деконструкции, угаре, авангарде, личной войне, стёбе, new-age, безумцах и психопатах, попытках воскресить/совместить Традицию и Модерн. Самым наглядным примером является НБП – национал-большевикам удалось создать впечатляющий эстетический проект. Эстетический, а не политический, потому что от последнего отмахнулись, заявив, что политики больше нет. Есть Спектакль, Всемирный Заговор или ещё что. Скорей всего это правда, но чувство неупокоенности всё равно не исчезает.

Ну вот как быть радикальному субъекту уже сейчас и чуть погодя? Радикальному не значит обязательно с автоматом, а такому, который бы свою сущность осознал и понял через сложный экзистенциальный опыт. Через уникальное переживание. Не через Зелёный Слоник же и прочие Чёрные Солнца. И не только лишь через личную войну, а через нечто коллективное, новую общность, оригинальную, интересную и хоть на что-то влияющую. Так что ему предложить? Партии? Гламурную реставрацию большевиков и белогвардейства? Национализм? Имперскость? Субкультуру? Всё это было, было, было и есть, есть, есть. Как-то работает, где-то крутится, кому-то полезно и реально помогает – да, не спорим, но, на наш взгляд, это совершенно неинтересно. Кроме, опять же, личной войны, героического пути одиночки, который так будоражит любого юношу.

Но мир меняется. Чтобы содержать себя (даже в России) отнюдь не требуется фантастических усилий. Куча молодёжи может позволить себе заниматься чем-то другим, кроме заработка. Кого-то, конечно, поглощают фильмы, книги, компьютерные игры, алкоголь и подписки, но остатку хочется проявить себя. Первым камень в воду бросило ИГ. В данном случае неважно, как его расценивать. Важно, что по воде истории пошли круги. Тут же эсхатологии исламистов стали «противостоять» малочисленные зороастрийские секты. Абсолютно реально – с ИГ на стороне курдов воюют пламенники-зороастрийцы. Европейцы же, едущие в Сирию и Ирак, называют себя «новыми крестоносцами» или «солдатами Аллаха». Секулярный лёд треснул после того, как туда бухнулись суннитские фанатики. Готовы поспорить, что ближайший радикальный тренд лет на двадцать по всему миру – это религиозные секты, орденские организации, мужские союзы, корпорации, дружины, коммуны, как у Дэвида Кореша и Чарли Мэнсона, банды по типу поэтического мясника Яна Мавлевича, наркокартели, мистические движения, языческие кружки, разбойнические ватаги, ортодоксальные версии авраамизма и буддизма, и так далее и тому подобное.

Это будет время новых идентичностей. Не очень массовых, базирующихся на моментальном характере коммуникации. Вслед за философом Паоло Вирно назовём это множествами. Понятный пример – это сам «Подкорень». У европейцев, да и у русских, просто нет социального background в виде полутора миллиарда суннитов, поэтому о создании радикального массового эсхато-движения мечтать не приходится. Зато нам вполне по силам русская секта, русская корпорация, русский орден, в общем, всё перечисленное чуть выше. В идеале же нужна русская эсхатологическая революция, когда победа – это чтобы Конец Света настал. О чём-то таком писал Андрей Белый: «Русский – это тот, кто говорит действительности умри, но при том верит в воскресение».

Нужно понимать, что это не преодоление постмодерна, а лишь его переосмысление, переделка. Отличный пример – попытка революционизировать староверие. Если делать это с классическими людьми древлего благочестия, то ничего не выйдет – этим ещё народники с Герценом промышляли в середине XIX века: любой начётник грамотно объяснит, почему ты не прав. Но если делать самим, на живую, на себе, то выйдет очень даже легко. Получится то, что социологи называют пострелигией, т.е. сложный конгломерат из аутентичной традиции, модернизма и нашей медиа-реальности. С исторической точки зрения – это нормально, потому что даже ИГ тоже пострелигия, ибо оно серьёзно нарушило несколько столпов исламского учения. Подлинная Традиция истончается с каждым днём, хоронится совсем уж глубоко и далеко, поэтому, конечно же, современные секты не будут равны тем, прошлым сектам, даже если на них ориентируются. Современные ушкуйники не будут разинцами и кудероявцами, но зато чем-то иным. Вооружённые староверы – это нечто не совсем из колена Аввакума и Евфимия.

Но только это и интересно. Средний класс, политический национализм… эх, ничего даже и обсуждать не хочется. Эрнест Геллнер написал про необходимость конструктивизма, «Злые Русские» ответили: «Есть!». Но революция может быть только эсхатологической, а строй – Божий. Всё остальное – напёрсточный наёб разной степени наглости. А русский – это не человек восточноевропейского происхождения, который говорит на русском… и слушает Витю АК, голосует за «Единую Россию», да копит на квартиру. Русский – это тот, кто, не посоветовавшись с родителями, идёт с Иванушкой-Дурачком за правду сражаться. Без русскости, пусть и набившей оскомину, никуда. Она должна стать тем якорем, тем позвоночным столбом, который тянется от суглинка и подзолистой почвы к Богу. Иначе сразу же снесёт в виртуальность, в мир без подобия и оригинала, в вечный пересмех, несерьёзность и важность. И вместе с тем понятно, что потаённость есть у каждого народа, и она везде одинаково занесена мусором, да жухлыми листьями.

Ладно, хватит переливать из пустого в порожнее. Кому надо, тот давно уже просёк тему. Поговорим лучше об иллюстрации к тексту.

На фотографии молодой солдат-ветеран (на теле – четырнадцать ран) из холодного Петрограда держит флаг «Подкорня». Полотнищем ему служит мешок из-под картошки, а эмблемой – то ли корневище, то ли гидра, то ли распятый в земле человек. Есть в этом что-то орочье. Такие флаги обычно скалятся перед осаждённым городом. Скорее ищите мешки из-под картошки и рисуйте на них красный корень. Русская орда приходит в движение.

#ПК_статья #ПК_теория