Жанр постапокалипсиса активно развивался во второй половине ХХ века и достиг апогея после крушения СССР, когда на планете стала доминировать единственная мир-система. Вот уж четверть века люди настойчиво мечтают о конце современного мира, но раз за разом совершают одну и ту же ошибку. Инстинктивно опознавая существующую систему как нечто чуждое и неправильное, никто в тоже время не может предложить никакой альтернативы, кроме тотального разрушения. Как написал философ Фредерик Джеймисон: «Нам легче представить конец света, чем конец капитализма».

Постапокалиптика является достаточно низкопробным элементом поп-культуры. Из более-менее серьёзных писателей, творивших в этом жанре, можно выделить разве что Уэллса. Сегодня, когда постапокалипсис унифицировался точно также, как трусы от «Hugo Boss», можно говорить о том, что жанр окончательно замкнулся на самом себе. Формула последовательна и проста: развитая цивилизация – катастрофа – тотальное уничтожение цивилизации – долгий период дикости – начало «новой» цивилизации. Причём импотентность нигилистов из Голливуда обнаруживается как раз на последнем пункте. С большим мастерством изобретая различные казни человечества, вроде вирусов или инопланетян, мало кто может придумать новую социальную организацию homo sapiens. Так, в модном сериале «Falling Skies», когда Земля оказалась разрушена пришельцами, выжившие по прежнему воспроизводят ролевые модели западного мира: бабы бьют мужиков, дети не дают стрелять зверей ради пропитания, везде толерантность и демократичность. В более известном сериале «The Walking Dead», откуда пришёл мем про Карла, всё тоже самое: лидер партии нытик, женщины понукают группой, право голоса имеют даже карапузы, а ценность человеческой жизни такая же, как у Джона Локка и Жан-Жака Руссо. Логично помыслить, что коренное изменение социальной среды приведёт и к коренному изменению поведенческих моделей, но нет! Ничего этого нет! Просто американское общество уменьшилось до миниатюры в полтора десятка человек. Зачем замораживать всю землю, как в фильме «Сквозь снег», если там всё равно будет воспроизведена обычная дихотомия борьбы бедных против богачей?

Почему так? Отчего?

Ведь изначально тот же зомби-апокалипсис имел чёткую антикапиталистическую, почти марксистскую риторику. В фильмах Джорджа Ромеро мертвецы атакуют не что-нибудь, а контрольные точки общества потребления – супермаркеты, банки, бары и типовые одноэтажные домики, которыми застроена вся Америка. Здесь есть намёки на социальную перезагрузку, но не у людей, а у зомби, которых режиссёр представляет, как голодную коммуну, где нет пола, возраста и расы. Это идеальное общество, утопия, где нет преступности и всё максимально утилитарно, рационально – мертвецы просто хотят жрать. В последнем зомби-фильме Ромеро «Земля мёртвых» неживые обучаются, овладевают инструментами и оружием, с помощью чего нападают на людской город. Зомби наглядно иллюстрируют социальную организацию левого, революционного толка, тогда как у людей всё как обычно: богачи и угнетённые. Разница ещё больше чувствуется, если сравнивать роман Ричарда Мэтсона «Я легенда» 1954 г. и одноимённый фильм с Уиллом Смитом наших дней. В первом случае люди, поражённые бактериями, вовсе не оказываются мертвецами, но строят новую утопию, а современная экранизация лишь о том, как куча тварей штурмует дом учёного. Очень жаль, что зомби-фильмы, имеющие большой потенциал, схлопнулись в идею обыкновенной осады живыми мертвецами – хотя бы брэдпиттовская «Война Z».

Такое ощущение, что игровой апокалипсис повторяется всегда: «Безумный Макс», «Почтальон», «Книга Илая», «Волчий дождь», «Fallout» всех частей, «Водный мир». Везде одно и тоже, кроме редкого исключения, а-ля «Матрица». Хотя бы новый «Безумный Макс», великолепный фильм-аттракцион, самая лучшая в мировом кинематографе гонка-преследование, чем, собственно, картина и интересна, имеет в качестве background знакомый нам феминизм. Ох, ну неужто вы думаете, что в выжженном ядерным солнцем мире на вес золота будет цениться материнское молоко? Как бы не были завлекательны одинокие пейзажи, как бы не обещали они нам, жителям железо-бетонного леса, свободу и приключения, на самом деле это обман. Даже «Fallout», особенно третья часть и то, что за ней – сплошное повторение пройденного. Это самое простое желание – что-нибудь разрушить до основания, но смысл взрывать целый континент, если на его обломках в качестве жупела обязательно возникает вождеский фашизм, а в качестве правильного варианта рынок и представительная демократия? Жанр постапокалипсиса попросту не может представить себе настоящую революцию, настоящее преображение, настоящее изменение. Ничто так славно не защищает капитализм, как фильмы о конце света. Не только потому, что там снова замыкается круг (посмотрите американскую агитку «Почтальон»), но и потому что, насытив себя воображаемым переживанием катастрофы, спасшись от гигантского цунами или отбив вторжение двухметровых насекомых, можно с новой уверенностью оценить обаяние стаканчика кофе из «Starbucks» и размеренную работу в офисе.

Как тут не вспомнить ИГ, которое хотя бы эстетически является зримым выражением постапокалипсиса – те же джипы посреди пустыни, как в сериале про Макса или избранного из убежища. ИГ примечательно для мира даже не жестокостью, которая ненамного более выдающаяся, чем жестокость шиитской милиции, лояльных войск Башара Асада или подразделений Саддама Хусейна. Прикол ИГ, как постапокалипсиса, что оно предлагает альтернативу, пусть для европейского мира страшную, неприемлемую, но альтернативу, которой сочувствуют миллионы жителей Ближнего Востока. Это принципиально новое устройство мира. То, что не могут представить себе создатели поп-культуры Запада даже в убогом фильме «Пастырь». Если же в поп-культуре, вроде сериала «Тиран», в итоге появляется что-то вроде ИГ, то лишь как аналог орды зомби с автоматами, которые лезут изо всех щелей. Снова казни египетские – кровь, сгоревшие машины, чья-то оторванная нога, то есть ничего интересного, просто фон, декорации, которые скрывают пустоту. Вроде бы уникальные разрушения, где так заманчиво падают небоскрёбы, неизменно повторяются на киноэкранах каждый месяц, а то и неделю.

Ещё бы это не завлекало! Ещё бы не было таким возбуждающим! Постапокалипсис отличный психолог. Он снимает городской стресс. Если в кино, как правило, речь идёт о группе выживших, воспроизводящих знакомые социальные институты, то в играх по миру постапокалипсиса в центре повествования находится герой-одиночка. Но это ведь мы, обычники и типичники, привыкшие к крану с горячей водой, которые вдруг попали в мир, где ни то, что крана, но порой и воды нет. Зато там есть свобода, которая часто понимается, как вседозволенность, как пусть радиоактивный, но ветер. Нет государства, которое бы наказало за правонарушение. Нет и анархии, есть только индивид, спешащий насытить своё эго. Когда ты несёшься по выжженной пустоши Сан-Франциско, то компенсируешь ежедневную поездку в переполненном трамвае Перми. Увы, это сто раз описанный эскапизм. В каком-то смысле постапокалипсис страшно гедонистичен, потому что уничтожает мир ради одного протагониста, ради одного тебя. Если вдуматься, то миллиарды людей истреблены лишь затем, чтобы обыватель, читающий Глуховского, наконец-то почувствовал себя свободным охотником или головорезом. Но раз для свободы потребовалось уничтожить весь мир, то индивид ею никогда и не обладал и обладать не сможет. Ему нужно лишь эффектное зрелище, способное насытить ложную жажду приключений.

Создатели постапокалипсиса не пессимисты, а реакционеры. Не трусы, а полицейские. Не художники, а жестянщики. Они не хотят никакой революции, а мы не хотим никакого постапокалипсиса. Только эсхатология. Там конец света обещает не руины, где феминистки по прежнему доят мужиков, а неизречённый Град Огненный. Ведь нужно мечтать не о зрелищном конце, а о конце зрелища.

#ПК_статья