Если утопия – это место прекрасное, но несуществующее, которому отказано в праве явиться на землю, то антиутопия мыслится гораздо реальнее и явственнее. Мало кто из современников может вспомнить детали проекта Мора или Платона, но зато многие в подробностях перескажут прогнозы Оруэлла. Нам гораздо проще представить нечто несправедливое, ведь по своему складу человек сильнее впечатляется злом, чем правдой.

Из самой этимологии слова, антиутопия – это то, что отталкивается от утопии. Её, конечно, можно понимать в профаном смысле, как нечто несбыточное, глупое, иллюзорное или понимать, как прогрессист Локк, который считал, что утопия вполне достижима в ходе развития человечества. А может как Томас Мор, полагавший, что идеальное общество действительно есть, оно там, за морем, куда можно доплыть. И многие плыли – вспомним хотя бы тысячи русских людей, пускающихся на поиски Беловодья и города Игната. Но если мы противопоставим утопии всего лишь нечто отрицательное, то, что имеет обратный знак, то получим не антиутопию, а дистопию. То есть негативную утопию, понимаемую как болезненный социальный эксперимент, который привёл к ужасным последствиям. К тому, что везде мерзость запустения, тоталитаризм или гедонистический рай с пневматическими тёлками.

Вообще это сложный вопрос. Наряду с антиутопией есть много смежных терминов, таких как «какотопия», «евтопия» и «контрутопия», смысл которых сильно размыт. Дистопии часто называют антиутопиями и наоборот. В английском языке слово «dystopia» обозначает антиутопию. То есть это синонимы, одно и тоже. В русском языке принято различать «dystopia» и «anti-utopia», хотя часто их тоже сливают воедино. Мы будем придерживаться более точной дефиниции о разнице этих терминов. Дистопия – это просто утопия, вывернутая наизнанку, а антиутопия – это то, что отрицает сам принцип утопии. Возьмём роман Олдоса Хаксли «О дивный новый мир», где рассказывается о мире победившего консюмеризма. Это не отрицание утопии, но, наоборот, её крайнее развитие, отчего идеальное общество выродилось в терроризм потребления. Строго говоря, «1984» Оруэлла тоже не антиутопия, а всё та же дистопия, т.е. утопия со знаком минус. Там не отрицается основа утопии, сам её модус и топос – сознание, которое, как сформулировал философ Карл Мангейм, руководствуется идеальными категориями. Поэтому дистопии не так интересны, важны или опасны – даже негативизируя будущее, они не отказываются от неких абсолютных понятий. Тогда как антиутопия полностью обесцвечивает и убивает веру в настоящее и будущее.

Можно даже договориться до того, что антиутопия – это жанр для обывателей, для среднего человека, которому страшно представить функционирование обществ, построенных на идеальных категориях. Ему (вполне обосновано) такие системы кажутся ужасными, а невозможность их изменения попросту шокирует. Вспомним, что ни «Мы», ни «О дивный новый мир», ни «1984» не оканчиваются победой над Системой. Лишь у Замятина революционеры ещё не до конца уничтожены и шалят в западных кварталах, но тройка великих дистопий безальтернативна: все, кто боролся против государства, проиграли. Если взглянуть на современные антиутопии, то в таких фильмах, как «Голодные игры», «Элизиум», «Сквозь снег» Система раз за разом оказывается разрушена, что свидетельствует об отказе человека от принципа утопии –.она должна умереть. Но когда человек начал атаку на утопию?

У американского писателя Игнатиуса Доннелли в конце XIX века вышел роман «Колонна Цезаря». Америка поражена вирусом плутократии и стяжательства, всё настолько плохо, что вспыхивает революционное восстание, которое заканчивается тем, что его предводитель воздвигает колонну Цезаря. Колонну, состоящую из двухсот пятидесяти тысяч трупов, закатанных в бетон. Но это, пожалуй, всё ещё дистопия – Доннели не отрицает утопию, но говорит о пагубности некоторых её вариантов. Тогда как в малоизвестном романе Дэвида Пэрри «Багровое царство», герой, попадающий в Атлантиду, в итоге сбегает оттуда в… Соединённые Штаты Америки. К слову, предварительно разрушив купол, защищающий Атлантиду от морских вод. То есть здесь мы можем найти уже не просто извращённое описание утопии, а её полное отрицание. Место идеальное, но несуществующее обнуляется в пользу вполне реальных и прозаичных США. Друг Эрнста Юнгера, художник Альфред Кубин, в 1909 году написал роман «Другая сторона». Герой с женой переезжает в сокрытое идеальное общество, которое поначалу всем устраивает его, но потом превращается в разрушительное царство галлюцинаций и страха. Страна рушится, пожирает саму себя и больше производит не счастье, а безумие. То есть антиутопия, как и дистопия, в качестве жанра появляется и зарождается в конце XIX-начале ХХ веков, хотя их элементы, безусловно, наличествовали всегда. Они как бы проснулись, ожили в ХХ веке, потому что к тому располагала обстановка.

Ведь ещё относительно недавно, в XIX веке, жили и писали Фурье, Сен-Симон, Роберт Оуэн – прекрасные мыслители и утописты, но меньше чем через век утопическую мысль перехлестнула мысль прагматическая. Чем больше на Европу наступает массовое общество, тем чащей людей занимают думы о социальном коллапсе, а утопическое начинает видеться не со знаком плюс, как раньше, но со знаком минус. Проводимую разницу между антиутопией и дистопией можно проявить, приложив литературное лекало к странам ХХ века. III Рейх или СССР – это режимы, положившие в свою основу идеальные категории о расе и классовой борьбе. Они являются дистопиями, совершившими большое зло ради совершенного устройства общества. А есть Нидерланды, Бельгия, Португалия – это антиутопия в чистом виде, потому что житие-бытие там комфортное, спокойное и хорошее. Люди отказались от идеальных категорий в пользу ровного асфальта. Да, там нет великих свершений, но ведь нет и великих потрясений.

ХХ век дал достаточно оснований для расцвета жанра антиутопии. Люди напугались Сталина, Гитлера, научно-технического прогресса, атомной бомбы, религиозных фанатиков, терроризма, вирусов, спецслужб... напугались и предпочли грёзам об идеальном обществе, столетиями волновавшими человека, понятную антиутопическую действительность. Слишком живо было предание о том, что бывает, если дать волю фантазиям в голове. Как написал Бердяев в «Новом Средневековье»: «Утопии осуществимы, они осуществимее того, что представлялось "реальной политикой" и что было лишь рационалистическим расчетом кабинетных людей. Жизнь движется к утопиям. И открывается, быть может, новое столетие мечтаний интеллигенции и культурного слоя о том, как избежать утопий, как вернуться к не утопическому обществу, к менее "совершенному" и более свободному обществу». Кстати – именно слова Бердяева Олдос Хаксли взял эпиграфом к своей знаменитой книге. Но когда философ начинает говорить, что давайте не будем мыслить идеалами, когда художник заявляет, что не нужно выражать абсолютное, когда сценарист обрекает любую утопию на поражение, жить становится страшно скучно. Серо жить становится. Неинтересно.

В конце ХХ века антиутопия перестала справляться с социальным контекстом и оказалась оторвана от мира, её породившего. Достаточно посмотреть насколько распространился жанр киберпанка, стимпанка, дизельпанка, раз за разом повторяя антиутопический сюжет, как в «Навсикая из долины ветров» и «Ergo Proxy». Рисованные миры уже не являются предупреждением человеку, потому что оторваны от его истории, замкнулись на себе, воспроизводя до совершенства, скажем, технологию пара. То есть мы оказались в тупике даже в альтернативной истории, где зачем-то изобрели жанр стоунпанка, автаркии, построенной на доведённых до совершенства технологиях каменного века. Нет уже не просто ответов, но даже вопросов – потому что художественный текст, построенный на истории о нуклеусе, не может подсказать нам, что делать с корпорацией «ТНК-BP».

Парадоксальным образом антиутопия, если отделять её от дистопии, не обладает революционным потенциалом, задором, чем-то искренним, жизненным. Наоборот, она с большой яростью утверждает, что идеала не существует, что борьба за что-то вечное и правильное не более чем развод для лохов, что вместо глобальных проектов и эпохальных дел занимайся лучше своим огородом на заднем участке и будешь свободен. Как и постапокалипсис, антиутопия не обладает одним из самых важных человеческих качеств. Она не обладает надеждой, верой в социальные и исторические изменения. Ради примера можно посмотреть на любую киношную антиутопию. В фильмах «Эквилибриум», «Посвящённый», «Элизиум», «Безумный Макс», «Сквозь снег» и т.д. и т.п. идеальное общество ВСЕГДА оказывается разрушенным. Здесь не важно то, каким оно было (справедливым или нет, хотя понятно, что несправедливым), важно то, что зрителю под идеей освобождения и обретения индивидуальности вдалбливается мысль, что возможно только обыкновенное, посредственное существование, что иначе – диктатура и газовые камеры. Что мы не должны мечтать о чём-то великом, оригинальном, незабываемом. Под свободолюбивым пафосом антиутопий, когда они наконец-то рушатся под ударом благородного героя, скрывается тотальное неверие в будущее, в себя, в человека. Когда досматриваешь до конца очередной антиутопический фильм, хочется, чтобы он продолжился. Чтобы вместо титров показали, как освобождённые толпы, штурмующие отвоёванный оазис («Элизиум», «Безумный Макс») закономерно начинают рвать друг другу глотки, насиловать, жечь, глумиться и вешать тех, кто их только что спас. Это бы наглядно проиллюстрировало тезис, что, уничтожив идею утопии, мы не знаем, как дальше жить. Мы не можем представить, что будет после титров. Мы можем жить только сейчас и только скучно, потому что иначе тут же начнём убивать друг друга.

Мы боимся оказаться в рабстве, запираясь от него в типовых домиках. Мы знаем, что собой представляют диктаторы, поэтому предпочитаем пожизненных президентов. Мы опасаемся тотальной уравниловки, отчего покупаем «Coca-Cola» и носим джинсы. И чтобы по вечерам, когда небо такое сытое, к нам случайно не закралась мысль, что мы живём в самой жуткой антиутопии из возможных, где из жизни вытеснено мышление идеалами, если это не идеал задницы или биржи, нам показывают фильмы, где ради «свободы» разрушается очередной лживый строй. Но ведь бьют не по трусливому диктатору, не по солдатам в зеркальных шлемах. Бьют по надежде. Бьют по сердцу. Мол, оно должно биться только от страха.

Нет – из-за мечты.

#ПК_статья