Закат Европы ознаменовался крушением колониальных империй в 60-х и появлением ряда новых стран. Юные государства сменили не только флаги и почтовые марки, но в их устройстве появилось нечто совершенно иное – конец европоцентристского сознания, которое, в сущности, и было основным культурным стержнем Европы. Процесс повлиял не только на колонии, но и на метрополию. Начиналась новая эпоха, где считается чем-то постыдным признать фактор христианской религии, как образующей силы в истории, но чем-то абсолютно нормальным трансгендеров и гомосексуалистов. И если для старого европейского мира разыгрывалась трагедия гниения, то для других наций труп титана стал благословенной пищей. Именно тогда начинается бурное развитие концепции общественных парадигм.

Если принимать её, следует сказать, что классическая модель парадигмы общества премодерна представляет пирамиду, устремлённую вверх или дерево, а в модерне она переворачивается вверх тормашками, осуществляется инверсия ценностей, острие устремляется не к Абсолюту, а к Ничто. Имплицитно она сохраняет ту же самую конструкцию: дерево уже упало и гниёт, но все еще пускает новые ростки. Достигая своего структурного предела в постмодерне, парадигма не останавливается в деструкции и распадается на бесчисленное множество неорганизованных атомов, на прогнившую труху виртуальных частиц, которые не только устремлены к Ничто, но и внутри, и снаружи есть это самое Ничто.

Мерцающие оболочки находятся в тряске и образуют ризоматическую сеть, то есть мицелий, который разрастается и перерабатывает все оставшиеся «отбросы». Но это еще не конец, это грехопадение, эсхатологическое засасывание в бездну конца времён. Отрицание времени может произойти только в тотально нигилистической парадигме постмодерна. Оно должно разрешиться возвращением в рай, Вторым Пришествием, которое ознаменует новое творение из Ничто: «новое небо и новая земля» (Откр. 21:1). Со временем в тех местах, где нити грибницы переплетутся особенно густо и крепко, образуются узелки, зачатки плодовых тел, которые устремятся вверх в едином вертикальном порыве. Надо сказать, что у гриба обнаруживаться все признаки дерева: корневище, тело устремленное вверх, крона (шляпка) и споры (семена), посредством которых он размножается. Но в отличии от дерева, иерархичный гриб не замкнут на самом себе, он связан со всеми остальными грибами через грибницу, через почву и даже вступает в симбиоз с деревьями и другими организмами, таким образом, находясь всегда в центре, он приобретая форму Парменидовского шара.

Это и будет тысячелетнее царство, во время которого развернётся последняя битва. Точно такую же фигуру представляет собой Лес с тропами и деревьями, поэтому концепт Леса – это шар. Эти парадигмы имеют не только временное измерение, они синхроничны. Парадигма модерна была известна и в Древней Греции, но существовала на периферии общества. Разворачиваясь же во времени они выступают и приходят на смену друг другу следуя общей логике развития, по очереди занимая центральное и ведущее положение в мире, двигаясь к концу времен, концу истории. Утверждая, что постмодерн есть составная часть модерна, Лиотар пишет: «Все, полученное в наследство, пусть даже от вчерашнего дня, заслуживает подозрения. На какое пространство напускается Сезанн? Пространство импрессионистов. На какую предметность — Пикассо и Брак? Сезанновскую. С какой предпосылкой рвет в 1912 году Дюшан? С той, что художник непременно должен рисовать картину, пусть даже она будет кубистской». Какой можно сделать вывод? Что состояние премодерна, это не «век Богов», а скорее «век Героев» (империя) в котором пусть и имплицитно, но присутствует смертное начало вырождения, начало конца. Такого конца, как «век людей» (демократия), который соответствует парадигме модерна и в своем развитие достигает века ничто (власть меньшинства). Наше же время будет временем эсхатологической молодежи, альтернативным миром, экклесией Божьей.

Далее делается один простой вывод, что такое течение как традиционализм, наиболее ярко расцветшее в XX веке и получившее мощную интенцию в XXI, не является той же самой традиционной культурой. Традиционализм востребован больше у постмодернистской молодежи и их отношение к обрядовым и культовым действиям совершенно не идентичны мышлению человека Традиции. Традиционализм, есть не более чем симуляция, взгляд со стороны на то, что было и есть. Мне вспоминается пример приведенный в книги «Казус Vita Nova» Владимира Мартынова:

«Придя на первую репетицию этого ансамбля и ознакомившись с их программой, я с удивлением обнаружил среди названий храмовых и ритуальных композиций, посвященных различным богам, название «Вивальди. Времена года». Естественно, я тут же попросил Лалиту Вайдянатан сыграть мне этого Вивальди. То, что я услышал, превзошло все мои ожидании, ибо это была типичная традиционная индийская музыка, в которой только при очень сильном желании и воображении можно было уловить какие-то намеки на то, что было заявлено в названии. Однако самое удивительное заключалось в том, что сами индусы пребывали в полной уверенности, что играют именно Вивальди, — это выяснилось из последующего разговора. И тогда и подумал, что гармонизации русских песен Балакирева и Римского-Корсакова и их же ориентальные произведения, вполне возможно, имеют такое же отношение к подлинной русской песне и к подлинному Востоку, какое складывается между индусским исполнением Вивальди и партитурой самого Вивальди».

C традиционализмом все складывается аналогичным образом: культурный или культовый объект, даже если он был изъят из действительно традиционного общества, представляет для человека постмодерна объект потребления, занимающей место не в священном пространстве, а на полке холодильника. Он оказывается симулякром. Разница между традиционалистом и постмодернистом в наполнении тех самых полок холодильника, то есть в чисто вкусовых, эстетических качества, а не в культуре потребления, остающейся неизменной.

Общество достигшее предела третьей парадигмы – это тотально нигилистическое общество, это общество без Бога и без смысла, это даже не ад, это еще хуже, потому что, как сказано в Писании, Бог прибывает повсюду: «Взойду ли на небо, Ты там; сойду ли во ад, и там Ты», а если Бога нет, то это – Ничто. Такое общество можно было бы описать, как общество после апокастасиса по Василиду:

«Когда все сыновство соберется наверху и уйдет за предел, дух, а затем и остальное творение будет помиловано, поскольку доныне оно стенает, мучается и ждет откровения сына Бога (Рим. 8: 19, 22), чтобы люди, причастные сыновству, могли покинуть этот мир. После того как это случиться, Бог погрузит мир в великое забвение, так чтобы каждый человек жил в согласии со своей природой и не желал ничего, ей не соответствующего. Бессмертные души, которые по своей природе принадлежат этому миру, останутся здесь, не зная ничего о том, что существует иной и лучший мир. Никакое знание о высшем мире не будет достигать этого мира, чтобы души не мучались зря и не стремились к тому, что для них недостижимо, и губительно, как если бы рыбы стремились на луга, где пасутся овцы…»

Но для нас не всё потеряно, и не всё так грустно как у Васелида. Абсолютный апогей постмодерна достигается лишь в точки его прекращения. До тех пор он выступает в смешанном состоянии и сосуществует с другими обществами-маргиналиями на его периферии. Это время эсхатологической молодёжи, это её план имманенций. В таком положении становится уместным переосмысление духовно-революционного дискурса Луначарского. Ведь если следовать за современной церковью и религией, пережившей и впитавшей в себя всю соль эпохи модерна и постмодерна, погрязшей в бюрократическом аппарате и государственных делах, то она видится карнавалом масок, за которыми стоит великое Ничто, эстетическое потребление духовной культуры. То есть современная церковь это не та же самая церковь что была I-VII веке.

В своих неизданных материалах Луначарский пишет: «Бога нужно не искать, толковал я, его надо дать миру. В мире его нет, но он может быть. Путь борьбы за социализм, то есть триумф Человека в природе, это и есть богостроительство». Очень близка этому и позиция Хайдеггера о приходе Бога, на место Ничто. Для Луначарского социализм, как верно критиковал его В.И Ленин, является средством приращения человека к Богу, а если быть еще точнее, это его своеобразный гностический способ борьбы с миром порабощённым ο άρχων του κόσμου τούτου ( Властителем космоса, Князем мира сего) или же иначе του κοσμοκράτορος του αιώνος τούτου (мира держателем века сего, космократором ), это его способ «оседлать тигра», выражающейся в подчинение природы (тела) – Человеку (Мыслящему Духу). Эти тезисы можно смело принять с одной лишь поправкой, что истинный Бог и Человек в истории это Иисус Христос, а не абстрактный рабочий, который в полной мере может стать человеком лишь в возможности, приобщившись к учению Человека и разделив его вместе со своими братьями, образовав тем самым воскресённое тело Христа (Адама Кадмона), т.е вселенскую церковь, приняв заветы от старших отцов основателей церкви. Поэтому эсхатологическая молодёжь зрит в корень и даже подъ корень. Но это не типично современная ситуация, это целая русская потаённая традиция, традиция староверов бегунов, бунтарей и разбойников"

С другой стороны, насколько оправданна эта во многом абстрактная и европоцентричная парадигмальная концепция некого всеобщего языка истории? Не более ли верной и точной в данном случае окажется менее помпезная и красивая концепция социально-антропологических и связанной с ней теолого-метафизических формаций?

В завершение следовало бы добавить, что традиционализм будучи частью постмодерна, есть ничто иное, как своеобразный рафинированный и рационально проработанный new-age. Но с другой стороны было бы абсурдно отрицать все плоды традиционализма, так же и постмодернистов в целом. Будучи включёнными в определенную среду, они оказываются полезными для нашего мицелия мысли, перерабатывающего всё и вся и прорастающего везде.

И повсюду.

#ПК_статья #ПК_теория