Вы знали, что составитель «Толкового словаря живого великорусского языка» Владимир Даль родился в семье датчанина и француженки-гугенотки? А что действие второй книги Даниэля Дефо про Робинзона Крузо в основном происходит в Сибири? Если нет, то замечательный историк Василий Осипович Ключевский напоминает: «История России есть история страны, которая колонизируется». Внутренняя колонизация [ВК] – это политика приведения окраин страны к общему экономическому, культурному, хозяйственному знаменателю с помощью колониальных практик. Причём колониальным Другим оказывается не туземец, не папуас с голой попой, а свой же подданный, часто единоверец и единокровник. В случае России – русский человек.

ВК для России имела две важнейшие особенности.

Первая – это гигантское неосвоенное континентальное пространство, с необходимостью колонизации которого не сталкивалась ни одна страна в мире. Профессор МГИМО Валерий Соловей приводит доходчивый пример: «Только между серединой XVI в. и концом XVII в. Московия в среднем ежегодно (150 лет подряд!) приобретала земли, равные площади современной Голландии». И вторая особенность – это не менее громадная масса населения. Достаточно сказать, что русские на начало ХХ века – это третий в мире по численности народ (55,7 млн человек), уступающий, по словам Соловья, опять же «только китайцам и народам Британской Индии». К слову, демографический взрыв, обычно вызывающий восторг у любителей прогнозов Менделеева – это палка о двух концах. Это как плюс, так и минус. Безудержный рост населения, как справедливо отмечает д.и.н. Соловей и составил: «биологическую основу территориальной экспансии и строительства имперского государства, а также Великой Русской революции начала XX в».

Итак, власть столкнулась со сложнейшей задачей: как колонизировать самую большую континентальную территорию в мире, населённую, опять же, самым большим белым народом в мире? Это не было похоже на колонизацию Северной Америки, где существовала расовая граница и фронтир, описанный историком Фредериком Тёрнером (пусть и подвергнутым критике), который последовательно переносился к западном побережью. Нет, ВК в России скорее напоминало удерживаемые войсками границы, внутри которых существовало множество лакун, пустот, мешков. Там веками обитали не инородцы, не туземцы, а русские по крови, которые всё-таки жили как Другие. Это русские староверы, бегуны, сектанты, вольные поселения, сообщества промысловиков, казаков и беглых крестьян. Их культура качественно отличалась от имперской, государственной нормы, поэтому зачастую, хотя оба актора ВК и считали себя русскими, но поведенчески это были разные народы.

Чаадаев в «Философских письмах» отмечал: «в домах наших мы как будто определены на постой; в семьях мы имеем вид чужестранцев; в городах мы похожи на кочевников, мы хуже кочевников, пасущих стада в наших степях, ибо те более привязаны к своим пустыням, нежели мы к нашим городам». Русский дворянин, которого позже власть заставила признать своё сумасшествие, не имел никаких проблем, покуда «Письма» существовали лишь на французском. Но когда в 1836-ом в зените николаевской стабильности «Письма» опубликовали на русском языке, то автор, констатирующий абсолютный разрыв между дворянской элитой и обществом, между высокой заимствованной культурной и народом, тут же подвергся репрессиям.

Благодаря Чаадаеву образовался дискурс западников и славянофилов, которые, при всех своих различиях, одинаково констатировали, что Россия является внутренней колонией: одновременно имперским Петербургом, построенным, к слову, в чужой, нерусской, инородческой Ингрии и самобытным, мало включенным в жизнь страны русским миром. Различие в том, что западники выступали за его скорейшую колонизацию по европейскому лекалу, а славянофилы за «модернизацию», основанную на русской самобытности.

Произошёл интеллектуальный раскол, фиксирующий существование как минимум двух Россий: западной, европейской, имперской и окраинной, традиционной, общинной. «Это естественное последствие культуры, всецело заимствованной и подражательной», отмечал Чаадаев. Части вроде бы единой страны постоянно взаимодействовали, конкурировали, воевали, не только конфликтовали, что любят подмечать недобросовестные национал-демократы, но и обогащали, влияли, помогали друг другу. Важно понимать, что ВК – это не только лишь насилие, но взаимное случение интересов. Это как Сибирь, которую, вопреки мнению анархистов, изначально заселяли не вольные, а служивые люди, очищавшие новые земли от воинственных аборигенов, чтобы туда потом могли хлынуть все те, кому в европейской России было тяжело дышать. Выходила достаточно странная ситуация. С одной стороны Россия на равных вступила в Большую Игру в Средней Азии, а с другой не могла колонизовать собственные земли. И хотя территория России с 1867 г. (продажи Аляски) начала последовательно уменьшаться вплоть до 2014 года, борьба «двух Россий» никогда не утихала. Но враждуют всегда разные, поэтому правительству нужно было подчеркнуть инаковость Другого.

Все мы помним указ 1698 г. Петра I о том, что дворяне обязаны брить бороды. Сословия вроде крестьян или священников могли их носить, если платили официальный налог. Казалось бы, простой перенос европейской цивилизации в нашу культуру. Но эту практику историк и филолог Александр Эткинд назвал, по аналогии с Киплингом «Бременем бритого человека». Он доходчиво обосновывает, что за неимением ярко выраженной расовой границы внутри русского этноса необходимо было вводить внешние различия: «если сословие было субститутом расы, борода заменяла различие в цвете кожи, а бородатые «нецивилизованные» русские крестьяне отлично подошли на роль покоренного народа в собственной стране».

Также в памяти со школы остались военные поселения Аракчеева. В правительственной переписке того времени на французском языке их называли колониями. Где западные страны основывали военные поселения? В Африке, Азии, покорённых странах. Давайте вспомним этнографические исследования. Кого изучали западные этнографы? Индейцев, негров, азиатов, пигмеев, австролоидов. Кого в основном изучали отечественные этнографы? Русских крестьян, староверов. Куда отправлялись западные миссионеры? К язычникам, мусульманам, в колонии, к туземному населению. Куда активнее, чем к инородцам, шли православные проповедники? К русским же сектантам и старообрядцам: бегунам, немолякам, поповцам и беспоповцам. По подсчетам этнического испанца И.П. Липранди, ярого антинационалиста и имперского чиновника, занимавшегося делами Раскола, в середине XIX в. из населения в 69 миллионов только старообрядцев было 6 миллионов. А Фюлоп-Миллер, западный историк, как и американский экономист Александр Гершенкрон, вообще оценивали число сектантов и раскольников в России до революции в одну треть населения!

Это сущностные черты колониализма: миссионерская работа, военные поселения, этнографические исследования. Народ воспринимался тем, кого нужно понять и подчинить. Салтыков-Щедрин по этому поводу оставил очень меткое замечание: «Российская власть должна держать свой народ в состоянии постоянного изумления». Поэтому важную роль в колонизации русских играл фейерверк, чьи разноцветные цветы-взрывы ещё ждут своего исследователя. Ведь что любят аборигены? Они любят фокус. Их сознание нужно занимать удивлением, чудом. Так, как поступает с детьми паяц в цирке. Только вместо бус у нас была, например, картошка. Это ведь тоже чисто колонизационный момент: насаждение новой продовольственной культуры с помощью солдат, пушек, приказов…

Но в чём разница по сравнению с Западом? Там тоже колонизировали не только негров, но и своих же собственных гасконцев. Во Франции первой половины XIX века французская деревня в ста километрах от Парижа говорила на совсем другом языке, нежели столица. Но в Российской империи не было ярко выраженной метрополии, скорее метрополией был социальный слой, а именно многонациональная элита, лояльная царскому трону. Но при этом в России всё-таки были территории, например губернские города и столица, где этот социальный слой-метрополия сосредотачивался, где он обитал. Это можно уподобить ломтю крестьянского хлеба, по которому тонким слоем было размазано дворянское масло.

Одним из таких ломтей был город Тамбов.

Что такое Тамбов? Это город-крепость, заложенный в 1636 г, как военный острог для защиты Московии от нападений кочевников. То есть опять же чисто колониальная тема. При этом в одной из лекций Александр Эткинд добавляет: «Тамбов был прямым современником таких колониальных центров Британской империи, как Уильямсбург, основанный в 1632 году, центр вирджинских табачных плантаций, или, например, Кейптаун в Южной Африке, основанный позже, по-моему, в 1652 году. При этом колониальная природа Кейптауна ни у кого не вызывает сомнения. Но колониальная природа Тамбова – звучит удивительно».

Это при том, что Тамбов не такая уж глубинка, а самое сердце русской земли. Это не окраина, не периферия, не Сибирь и Дальний Восток. Там до Москвы 500 километров. И какие практики применялись к управлению этими землями? У американского историка Стивена Хока есть замечательное исследование о русских крестьянах одного из Тамбовских имений: «Крепостное право и социальный контроль в России. Петровское, село Тамбовской губернии». Изучив период с 1810 по 1856 гг. Хок сделал интересные выводы. Так, из 3,5 т. населения возрастная группа от 0-9 лет в ходе голода-эпидемии 1848-1849 гг. поредела на треть. Т.е. в одном только имении среди детей умер каждый третий. Исследовать заключает: «Неспособность российского общества исключить "великие кризисы" 1821-1822, 1833-1834, и 1848-1849 гг., как об этом свидетельствуют события в Петровском, - одна из основных характерных черт, отличавших в XIX в. Восточную Европу от Европы Западной».

Но если рассмотреть ситуацию с точки зрения ВК, т.е. крестьян как туземцев, как Другого, то безразличие власти к их циклическому вымиранию выглядит не проблемой, а данностью. Разве сожалели французы об убитых на Мадагаскаре неграх? Горевали англичане об умерших индусах? Методы такие же, как по отношению к африканцам, живущим для европейцев где-то за морем.

Но когда речь идёт о сухопутной ВК, то она суммируется из трёх основных слагаемых: экономическая эксплуатация чужой земли, политическое насилие и перенос дискурса метрополии на покорённые территории. Так же, как сейчас центр качает из Сибири нефть, раньше оттуда брали пушнину. Тот же колониальный товар. Меховая игла. Это первое. Второе: политическое насилие – не просто подавление бунтов, военные поселения и налоги, но отсутствие обратной связи – представительства во власти. Вспомним лозунг, который привёл к американской Войне за независимость «No taxation without representation»: «Нет налогов без представительства». Поэтому отличие отечественной ВК от западной просто громадное – те колониальные методы управления, которые морские державы апробировали на других расах или колониях за океаном, в случае России испытывались в основном на русских. Добавим сюда разницу территорий, населения, гораздо менее развитые города и инфраструктуру, отчего и получим уникальную российскую ситуацию, где МВД исполняло функции Министерства Колоний.

Но ярче всего в практике российской ВК видна культурная, поведенческая разница.

Об этом просто кричит вся наша великая литература. Разница между метрополией (наднациональные дворяне, служащие государю, а не нации) и колонией (русским народом) колоссальна. Начиная от радищевского «Путешествия из Петербурга в Москву» и заканчивая ультранационалистом Михаилом Меньшиковым, который в 1909 г. писал: «Англичане, покорив Индию, питались ею, а мы, покорив наши окраины, отдали себя им на съедение. Мы поставили Россию в роль обширной колонии для покоренных народов и удивляемся, что Россия гибнет. Разве не то же самое происходит с Индией, разве не погибли красные и черные и оливковые расы, не сумевшие согнать с тела своего белых хищников?».

О колониальной сущности России писали самые разные люди. Владимир Ленин в труде «Развитие капитализма в России» отмечал, что в больших континентальных странах, лишённых заморских владений, излишки капиталистического производства должны идти на колонизацию «внутренних окраин», чтобы подстегнуть экономический рост. Или всем известная книга про Робинзона Крузо. Роман Даниэля Дефо вообще трёхтомный, где во второй части Робинзон путешествует по Сибири, описываемой в абсолютно колониальных терминах, как сырьевой придаток Петербурга. Как Индия для Англии. Неудивительно, что один из лидеров русского областничества, Николай Ядринцев, назвал знаменитую монографию «Сибирь как колония».

Когда время подошло к Серебряному веку, то задаваться вопросом о двух Россиях, угнетённой и властвующей, стали все писатели. Тут даже корректное «почти» не поставишь. Ибо реально все, от левых до правых, ощущали это странное, слишком нелицеприятное положение. Андрей Белый создаёт картины демонического Петербурга, выпестованного на русских костях, Мережковский набрасывает на воды его каналов тень Антихриста, вспомним ориентализм Гиппиус, Розанова, Клюева, Вячеслава Иванова, да даже аристократичный и воинственный Гумилёв под конец жизни не удержался и написал «Весёлые братья» – лучшие умы эпохи видели экзотику, видели Другого не в далёкой Индии, не в Китае, а здесь, у себя под боком, в русской же деревне, куда призывали идти и куда никто из них почти не пошёл. То есть литература не только описывала сложившийся status quo, но и формировала социальную действительность, тоже пыталась опознать и колонизовать Другого. Да, это был нафантазированный Другой, субъект, который существовал скорее в высокой культуре, чем в деревнях, но то, что мысль о разности народа никому тогда не казалась нелепой, весьма показательно.

Характерную картинку рисует Николай Лесков в рассказе «Продукт природы». Он описывает перегон крестьян на новое место жительство, которому был свидетель незадолго до отмены крепостного права. Людей, как скот сгрузили на баржу и повезли к покупателю. Крестьяне чешутся и просятся в баню, а затем предпринимают попытку убежать, но их ловят и нещадно секут: «…выскочил какой-то мужичонка и начал тыкать мне в глаза маленького умирающего мальчика, у которого во всех складках тела, как живой бисер, переливали насекомые».

Людей задолго до возникновения концлагерей называют «продуктом». Чем это не рабы? Чем не белые негры? Тем, что они имели право свидетельствовать в суде? Слабое оправдание. Куда сильнее картина Николая Неверова «Торг», где два барина оценивают в монетах судьбу молодой крестьянки. К слову, если американские плантаторы оправдывали рабство изначальным неравенством, а священники отрицали наличие души у негров, тем самым говоря, что это, прямо как по Плинию Старшему, всего лишь «говорящее орудие», то русские помещики, владели не просто единокровниками, но и единоверцами. Церковь считала, что у крепостных есть душа, соответственно, дворяне в смыслах того времени владели не предметами, а людьми. Действительно, вспомним, что крепостное право почти не касалось инородцев, жителей русского Севера и Сибири, староверов и сектантов: «Ни церковь, ни государство, ни интеллигенция не сформулировали что-либо подобного расовой мифологии американских плантаторов... но практика закрепощения была вполне в русле невысказанной, но, несомненно, русофобской идеи, что именно и только православные русские подходят на роль крепостных...».

При таком отношении к коренному населению, Империя встречала серьёзный отпор, выражающийся в побегах, бунтах, целых войнах, создании подпольных террористических организаций, независимых церквей, сект, промышленных и экономических братств. Народ вовсе не был покорным и рабским объектом, а старался сопротивляться насильственной колонизации себя. Нужно понимать, что колонизация – это не столько больницы, школы, банки, дороги, которые Империя начала быстро развивать лишь в канун Великой войны, но централизованное насилие, возведённое в норму.

Для тех же, кто хочет погрузиться в относительно новую и увлекательную тему внутренней колонизации мы рекомендуем прочитать книгу структуралиста Александра Эткинда: «Внутренняя колонизация: Имперский опыт России».

#ПК_статья #ПК_библиотека